Ландскнехты

- Ты ведь знаешь, для точной стрельбы фитиль лучше, - терпеливо объяснила девушка. - Спуск мягче, ствол не дергает. Испанцы используют огневые шнуры до сих пор, а их плохими солдатами никто не зовет. Шнур выварен в селитре и навощен, сырости не боится. Две с половиной сажени - на всю ночь хватит, а нам столько и не нужно. Что до запаха, то Мирослав сказал - у твари с чутьем плохо. Не почует и ношенную обмотку под носом.

- Мирослав то, Йожин это... Черт побери! - Гюнтер злился бессильной злостью.

- Ну почему ты меня не слушаешь?!

- Потому что... - Кристина отложила штуцер, внимательно посмотрела на Гюнтера. Взгляд у нее оказался одновременно чуть снисходительный и в то же время светящийся, мягкий. Это была не любовная симпатия, но между парой определенно имелось нечто более близкое, чем обычная дружба или отношения командира и наемного стрелка.

- Потому что когда придется его выманивать и дойдет до схватки, тебе понадобится хороший стрелок. Очень хороший.

И мы оба знаем, что в моих руках это... - она снова дотронулась до ствола, - лучшее и самое точное оружие от Бреста до Стамбула

- В сумерках ты мушку не увидишь, - сделал последнюю попытку Гюнтер.

- Поэтому я и вставила в мушку и целик стеклянные кристаллики. Они блестят даже в самом скверном свете, так что я не промахнусь.

Пауза. Гюнтер склонил голову и потер лицо. Только очень внимательный взгляд мог заметить, что рука в рваной перчатке едва заметно подрагивает, а на лбу выступили крохотные капельки испарины.

Ландскнехт боялся. Кристина заметила, однако не выдала себя ни словом, ни жестом.

- Ну... тогда... не промахнись.

- Не промахнусь, - очень серьезно пообещала валькирия.

* * *

Нищий брел по кладбищу, кутаясь в тряпье, у которого дыр имелось больше, чем ткани, а заплатка шилась на заплатку. Низко надвинутая шляпа могла стать гордостью любого пугала. Обтрепанные поля постепенно обрезались, и головной убор смахивал на кривой колпак с дырой на макушке.

Шерстяные перчатки по мере долгой носки вначале лишились пальцев, а затем порвались и распустились настолько, что сейчас едва прикрывали середину ладони. В общем, бродяга напрашивался на гравюру художника-моралиста об упадке нравов и тщетности бытия.

Спотыкаясь о камни, оборванец тащился меж каменных плит, регулярно прикладываясь к стеклянной фляжке и распевая дрожащим голосом песню.