Правда выше солнца

Что произошло? Как вышло, что ещё вчера он играл царя Эдипа в Дионисовом театре, а нынче проткнул кого-то копьём? Как вышло, что он так поддался злобе, поддался гневу?

Поддался гневу.

«Проклятие Пелонидов – страстный гнев».

Акрион остановился. Перед ним возвышалась городская стена, жёлтая, пыльная, сложенная из грубых камней. Он всё-таки не заблудился. Оставалось пойти вдоль стены, никуда не сворачивая, и рано или поздно найдёшь постоялый двор.

Внутри Акриона тоже была стена. Куда крепче и выше. И он так же ходил вдоль неё, ходил больше дюжины лет, никуда не сворачивая.

В небе над крышами виднелись нежные лучи восхода – простёртая ладонь Эос, ветреной богини, что проводит каждую новую ночь с новым смертным любовником. Рождался день: здесь, в Эфесе; далеко на западе, в великих Афинах; на высоком Олимпе, откуда Аполлон следил за своим героем. В этот миг на восход глядели тысячи глаз. Глядела со страхом и надеждой Эвника. Глядела её мачеха Семела, лелея известные ей одной замыслы. Глядела заплаканными после бессонной ночи глазами Федра, и глядел измученный тревогой Киликий.

Солнце поднималось для всех, кто мог его видеть.

Не видели восхода только мёртвые. Ликандр, которому Акрион пронзил сердце, и безвестный стражник, которому он разрубил горло.

И Фимения, оставшаяся в подземелье, умершая для всего мира раньше собственной смерти.

Акрион сделал шаг, другой. Солнце выглянуло из-за плоской крыши, лучи коснулись лица. Он опустил голову и увидел, что руки покрыты чужой кровью. Опять.

«Ты виновен», – повторил голос.

В этот миг стена, вдоль которой Акрион шёл много лет, рухнула.

«Дай мне сил, милостивый Феб, – подумал он, опускаясь на колени среди пустой улицы. – Аполлон, дай мне сил!»

Он всё вспомнил.

☤ Глава 8. Слово за слово – и взялись за мечи

Эфес. Седьмой день месяца таргелиона, девять часов после восхода. День, который для кое-кого станет последним.

Осторожно ступая, девушка несла на голове поднос с горячим козьим окороком. В ладони у неё были зажаты ручки кувшинов: вино и вода.

Первым делом она поставила на стол кувшины, затем, ловко балансируя подносом, сгрузила с него блюдо и невесть откуда достала чаши – к поясу, что ли, были приторочены? На блюде, кроме самого окорока, красовались щедро нарезанные краюхи хлеба и какие-то овощи, не то репки, не то крошечные тыквы. Мясо пахло так, что, кажется, можно было насытиться одним запахом.

Девушка ослепительно улыбнулась. Смуглая кожа, бархатные ресницы, ровные-ровные зубки.