Правда выше солнца

Здесь кривлялись сатиры, плясали менады, хохотал бог неразбавленного вина Акрат, и во главе этого буйства вышагивал, пританцовывая, кудрявый Дионис Дифирамб, вечно юный, вечно прекрасный, в вечном божественном опьянении. Почему старые фрески закрасили? Не оттого ли, что их так любил отец? Или оттого, что мать Диониса звали – как и мать Акриона – Семелой?

Акриону послышались голоса. Не настоящие голоса: они, как и фрески, и Пелон, жили только в его памяти. Пели женщины и мужчины, взявшись за руки, почти голые, разомлевшие от вина.

«Явись, Дионис благой, в храм высокий, в храм святой, ярый, с бычьею ногой, добрый бык, вечный бык!» Они шли, покачиваясь от выпитого, смеялись, махали ветками плюща, венки норовили соскользнуть с растрёпанных волос, тела блестели от масла, всем было жарко, весело и волшебно. О, как весело и волшебно было здесь! Почему теперь всё не так? Почему теперь тут черно и душно, и тихо, как в склепе?

Горгий остановился. За спиной возился Меней: почёсываясь, бренчал железом.

Акрион разглядел дверь в беспокойных тенях, взбудораженных огнём факела.

– Здесь, – буркнул Горгий вполголоса. Стукнул несмело костяшкой в дверь. С почтением позвал:

– Госпожа! Тут юноша до тебя дело имеет. Прикажешь впустить?

Сердце Акриона провалилось куда-то в живот и там забухало, как молотом по песку: буфф, буфф, буфф...

– Впусти! – женский голос. Голос Семелы. Такой знакомый, что ноги ослабели, как у тряпичной куклы, и в голове помутилось. Представилось, что он опять маленький, сонный, утром щурится на свет.

Мама наклоняется сверху в кроватку, целует. Сразу весь становишься счастливый оттого, что она рядом, и весь день будет замечательным, и вы поедете гулять к старому гроту, как она обещала...

Он шагнул через порог просторной комнаты. Здесь было светлее, чем в коридоре: лампы чуть рассеивали тьму – но никак не могли рассеять до конца, по углам горбились тени, и потолок терялся в дымной мгле. У единственной ярко освещённой стены на кушетках за трапезным столиком лежали две женщины.

В траурных пеплосах, простоволосые. Акрион узнал их: Семела и Эвника. Мать и сестра.

– Кто это, Горгий?

– Пускай он сам скажет, госпожа.

Акрион сделал шаг вперёд.

– Владетельная Семела, я – твой сын, – произнёс он.

Мать молча глядела на него. Килик с недопитым вином покачивался в отставленной руке.

– Узнаёшь меня? – спросил Акрион, обмирая.

Семела неторопливо поставила чашу на стол. Легко подавшись сухим телом, села на ложе.