Морана

Молчаливый вопрос «нахрена тебе это надо, если уже умеешь?» ненадолго завис в воздухе, и когда он уже перестал надеяться на ответ, беляночка оставила в покое мягкую овчинку и рассеянно заметила:

— Мой дядька-пестун учил убивать противника... Быстро и наверняка.

Вдев в ушко крупной иглы с трехгранным острием новую нить, она завершила фразу:

— Ты же умеешь «расписать» так, чтобы нагнать страху, но при этом оставить в живых. И ухватки у тебя иные.

Слово «подловатые» так и осталось непроизнесеным — ну или его заглушило бульканье закипевшей воды в кастрюльке.

Вновь поглядев на тонкие отметины резов и налившиеся багрянцем следы уколов, густо испятнавшие его тело росчерками смертельных ран, Ефим покосился на полку с двумя учебными резиновыми клинками и кивнул:

— Это заметно. Дядька твой не из казачков-пластунов случаем был? Уж очень иные твои ухватки казацкую манеру резьбы по живому напоминают.

Чуть подтянув-поправив скрой перед тем как продолжить его сшивать, непробиваемо-спокойная блондиночка отрицательно мотнула головой.

И досадливо поморщила носик, когда ее тяжелая коса в какой уже раз своевольной белой змеей переползла со спины вперед и плюхнулась на овчину. Кстати, на нежной девичьей коже тоже были отметины от недавнего урока ножевого боя — но, во-первых, их было на порядок меньше, и почти все приходились на руки и предплечья. А во-вторых, даже там они стремительно «выцветали» и пропадали, на зависть исполосованному наставнику.

— Нет. А ты их не любишь, как я погляжу?

Легко, словно речь шла о погоде или прочих обыденных вещах, мужчина кивнул (все равно ведь соврать не выйдет) и уточнил:

— Ненавижу, даже больше чем красноперых.

— Отчего же?

Помолчав и как-то невесело усмехнувшись, Ефим подтянул поближе нательную рубаху и начал медленно ее расправлять.

— Батя меня с десяти лет с собой в Орловские железнодорожные мастерские брал: слесарить учил, токарить помаленьку, ну и так... Разному. Мне почти тринадцать было, когда война с германцами началась и его мобилизовали.

А меня учеником взяли, на его место... В подручные к родному дядьке. Когда на батю похоронка пришла, мать от горя почернела, да через месяц за ним ушла — любила его очень.

Вздохнув, мужчина вновь ненадолго замолчал, заново переживая былое.

— В шестнадцатом году большевики свою агитацию дудеть начали — ну, эту... «Превратим войну империалистическую в гражданскую!». Вот тогда в первый раз с казачками и довелось встретиться.