40000 лет назад

Как с ним воевода общий язык только находит, ума не приложу? Давай ка я тебя погляжу. Сесть сможешь?

Ловкими движениями знахарь распеленал стягивающую Федора повязку, потыкал в ребра пальцем, смотря в глаза, приложил к груди ухо, и удовлетворенно крякнув, достав с полки горшок с вонючей мазью, обильно смазал покрытое синяками тело, и вновь обмотал повязкой, но уже не так туго.

— Пару дней полежишь еще, и в баню пойдем, через порог тебя протащу, попарю с травками, как огурчик станешь.

— Как это через порог? — Не понял парень.

— Дурная голова. То первое лекарство, оно... — Что оно он договорить не успел. Из щели вылез шишок, и ловко запрыгнул на лавку.

— Вернулся я. — Довольно произнес он.

— Вижу.- Буркнул дед. — Чего надо опять?

— Тут сейчас интересно будет. Дочка Елея идет. Крраасная вся. Волнуется. Он потер ладошками.

— Терпи. — Только и смог, загадочно хмыкнуть дед парню, улыбнувшись. — Пойду я к Яробуду загляну, ногу у него деревянную сводит, посмотреть надо, да медку в харчевне прихвачу, для смазки.

— Засмеялся и вышел за порог. И уже оттуда зазвучал его голос. — Заходи дочка, заходи, очнулся он. Только не на долго. Тяжело ему еще — долго-то. Пожалей Юношу.

— Я только гостинец передам. — Прозвучавший в ответ голос заставил сжаться сердце юноши, и покраснеть.

— Начинается. — Довольный шишок, перебрался к стенке, и облокотившись вытянул ноги.

В дверь тихонечко постучали, и не дожидаясь ответа приоткрыли.

В образовавшуюся щелку заглянула голова Алины.

— Я не сильно помешаю. — Ее голос прозвучал неуверенно и взволнованно.

Хотя Федор и ждал ее, но все равно вздрогнул, словно пробитый электрическим током, он попытался подняться, но сделал это слишком резко, от чего ребра скрутило болью, и он упал назад с тихим стоном.

— Ой родненький, воскликнула девушка, и птицей влетела в избу, замерев напротив лавки, не зная, чем помочь. — Больно?

Больно? Да за одно только слово «родненький», слетевшее с ее губ, Федор готов был стерпеть в сто, нет в тысячу раз большую боль, чем сейчас, да что там говорить, он умереть был готов.

Но ничего подобного сказать не смог, а лишь промямлил:

— Терпимо.

— Я тут гостинцы принесла. Батюшка передать велел. — Зарделась она румянцем.

— Батюшка... — Заскрипел сверчком, изображавшим смех, недавний пленник. — Вот бы он удивился, этот батюшка, услышав, что от его имени гостинцы носят.