Ни конному, ни пешему...

Красота!

Попервах ехали молча. Йоська правил смирной пегой лошадкой. Ядвига, закутавшись в овчину, бездумно смотрела вдаль.

Высокое синее небо с белоснежными кучерями облаков, бодрящий воздух, слепящее зимнее солнце. Петля реки осталась позади, как и темная стена леса на том берегу. Показалось, или среди стволов таки мелькнули белые тени.

Наверное, почудилось...

Егерь пыхтел трубкой. Крепкий табачный дым щекотал нос.

— Ты знаешь, что у тебя лесная кровь? — не вытерпела девочка.

Лукаш ответил не сразу. Долго хмурился, что-то прикидывал.

Наконец нехотя пробурчал:

— Знаю, как не знать! Дед покойный сказывал. Его прадед был…эээ…младшим хозяином.

— Как это младшим?

Егерь удивлённо глянул на панночку. Хмыкнул.

— Младшие — дети лешего и людей, или нелюдей. Мне ли тебе толковать, если ты ТАМ была и САМ ночью на мельницу заявился. Вечерять.

— Лешко, что ли? Тощий, лохматый и вечно голодный. Ещё нахальный до безобразия.

— Голодный, это точно… — протянул Лукаш. — Это не просто леший, это — хозяин леса! Сам лес! Он опасен! Он очень опасен, девочка!

Ядвига призадумалась.

Лешек казался таким …каким? Чудным? Своенравным? Все не то! Вспомнив маленького негодяя, она растерялась. Вот он смеётся над бестолковой панночкой и уворачивается от подзатыльника. А вот сидит в темном углу избы и наблюдает за ней огромными серыми глазищами, вот — смачно жуёт кусок жареной кровянки, облизывает жирные пальцы и болтает с набитым ртом. А вот идёт сквозь мрачную непролазную чащу — спокойный, неторопливый, серьезный…

Нет! Все равно, он — Лешко! Ее друг и названый брат.

Пусть и нелюдь лесная. Она его не боится, ни капельки не боится!

— Он меня сестрой назвал, — упрямилась панночка, — я ему верю!

— Сестрою, значит! — Лукаш снова умолк. Задумался. Выдохнул колечко сизого дыма. — Сестру, может, и не тронет. Будет беречь. Наверное. Я сопляком был, когда его впервые встретил…того его, каким он раньше был. Сцапал старый пень меня за волосы и к дереву ветвями прижал. Не рыпнешься. Ну, думаю, все — хана мне! Рожа у него… и не помню, какая.

Только глаза помню — золото с прозеленью. И смотрит так, что дух вышибает от того взгляда. Будто бы во мне… через меня… корни и ветви прорастать стали. А я, стало быть, как тот навоз, что хлопы на полях раскидывают для урожая. Во как!

Ядвига потрясенно слушала, даже Йосип, ослабив вожжи, повернулся к дядьке, навострил уши. Конячка остановилась, сонно понурила голову.

— А дальше?

— Отпустил клятый лешак. Признал родней, разрешил…хм… быть.