Ни конному, ни пешему...

Только после той встречи я на Сечь подался. Боялся к лесу близко подходить. Дед отговаривал, мол, принял тебя хозяин, не тронет, если дурить не начнешь. А я воли захотел. Думал — сбежал от него. Да от себя не сбежишь…

— Ты был на Сечи?! — перебила егеря панночка.

— Был, — грустно усмехнулся Лукаш, вспомнив молодость. — Недолго. Года три козаковал. Степь меня душит, Ядвига. Вроде и воля вольная! Гуляй, козаче! А мне по ночам голоса слышаться стали: то плач, то смех безумный, то словно волки над могилой воют, то пламя ревёт, то шепчет кто-то, а слов нет.

Поначалу я тревогу бил, людей будил. Хлопцы подорвутся спросонья, шаблюки, ружья похватают, и — никого! Короче, смекнули, что негаразд со мной творится. Народ там до такого приметливый, ни чета тутошним. Гуртом меня к попу отвели, чтобы отмолил у Заступницы душу грешную — не помогло. Тогда кошевой потащил к местному… умельцу. Есть среди казаков такие. Тот только глянул, и с порога припечатал — какого ж биса ты, нелюдь лесная, тут забыл? Али жить надоело? Вертайся в лес, пока не поздно.

Ещё с год я на Сечи продержался. Сжалился чаклун над «нелюдью», оберегами меня обвесил, что девку монистами. Чуть полегче стало. Ненадолго, правда…

Был вольным казаком. А стал панским егерем. Батька твой меня на службу принял, жалованье положил доброе. Пан Лихослав, дай Боже ему здоровья, своих людей ценит, в обиду не даёт. Йоська! Ты что уши развесил, езжай давай, бисов сын!

Задремавшая было конячка недовольно всхрапнула, и неспешно тронулась по промерзшей дороге.

Заскрипели на снегу колеса, егерь стал заново набивать трубку табаком.

Ядвига притихла. Лукаша она помнила с малых лет. Да и как не помнить худого, высокого дядьку, который завсегда с ними на охоту ходил, а его девки с панской дочкой вместе росли, косы друг дружке плели.

— А дальше что было? — она зябко поежилась, плотнее укутываясь в одолженный мельником кожух, сунула замёрзшие ладони в рукава. Солнце скрылось за тяжелыми тучами, закружились первые редкие снежинки. Лукаш натянул поглубже шапку, поднял меховой воротник.

— Силы-то у меня никакой нет. Лесная кровь размылась давно. Но чутье получше, чем у прочих. Да и лес меня любит, — взгляд старого егеря потеплел, вокруг глаз лучиками разбежались морщинки, — дорогу завсегда найду, хоть в впотьмах, хоть спьяну. Зверье зазря не обижаю.

Йосип попросил не оборачиваясь:

— Ты, батьку, расскажи, как пана у Хозяина отбил.

— Скажешь тоже, отбил… — егерь недовольно скривился, видно не хотелось ему ворошить прошлое.