Истребитель

- А мне выбор был? - Жора подсел ближе. - Я сам с двадцатого. Отца в гражданскую убили. Мамка в двадцатом померла, через год. Беспризорничал. А оттуда одна дорожка - по этапам, по централам.

День прожил, скажи спасибо. Вот и на фронт потому не забрали. У тебя, говорят, судимость непогашенная. Да я и не рвался. Прости за прямоту. Без меня есть кому.- Да ты контра?.. - не зло, скорее недоуменно протянул Павел.

- Сам ты "контра", а я "социально близкий". Понял? Товарищ Сталин так и сказал: "Уголовник - это тот же пролетарий, только еще несознательный".

- Ой, брешешь, - не поверил Говоров. - Чтобы Он так сказал? Брешешь.

- Ну-ну. Вот если повезет, и тебя в ближайшем лесочке в распыл не выведут, а по трибуналу на четвертной пристроят, тогда и поймешь, кто такие уголовники, - парировал Жорик.

Содержательную беседу прервал ужин. Старшина приоткрыл дверь и поставил на пол два котелка с горячим.- Лопайте. Да быстро, а то посуду сдавать нужно, - поторопил он заключенных.

Павел брезгливо попробовал жидкий супчик.

Вонючая капуста, несколько полусырых картофелин.- Да уж. Не офицерская столовая, - рассмеялся жулик, сноровисто работая ложкой. - Ты давай, давай, не тяни, а то он, если не успеешь, утром вообще не даст.

Кое-как проглотив баланду, лейтенант почесал затылок: - Да как тут спать-то?

Жора прикурил от слабеющего огонька: - А как есть, так и спи. Не до жиру.

Ночь прошла беспокойно. Только к утру удалось заснуть. А проснулся от громкого пения. Заполошно покрутил головой.

В свете лучей утреннего солнца, бьющих сквозь щели досок, увидел, что сосед его уже проснулся.

- ...Дорога дальняя, казенный дом, - самозабвенно выводил Жорик.

- Ты чего орешь? - изумился Павел.

- Орешь - это ты, а я исполняю... - отвлекся певец. - Вставать пора, кончай ночевать. Сейчас перекусим, и по новой начнется, - он потянулся. И продолжил:

...Допрос окончился, прощай, обновочки,

Дан под копирку нам приговор.Всего три подписи... печать и корочки.Теперь мальчишечка - навечно вор.

Хрипловатый голос, выводящий блатной мотивчик, звучал в грязном подвале как нельзя уместно.

- Не грусти, военный. Все пройдет, - жулик с замашками философа подмигнул сокамернику. - Ты, главное, за справедливость сильно не ори. Отобьют все внутри. Потом замаешься. Молчи и слушай. Сами решат чего и сколько. И слова твои только тебе и навредят, - наставил бывалый арестант Говорова.Однако до самого обеда никто за арестантами так и не пришел.