Старшая дочь

Непослушными руками она собрала принесенные документы и ушла.

Павел Николаевич снова сел за стол и позвонил в колокольчик. Он почувствовал себя в высшей степени уставшим. Необходимо было взбодриться. На звук колокольчика пришел секретарь Киселев.

- Да, Ваше Величество?

- Михаил Иванович, будьте добры, распорядитесь, чтобы мне принесли кофий. Черный. Без ничего.

- Как скажете. Что-то еще?

- Если из канцелярии принесли новые документы, занесите мне.

- Не извольте беспокоиться.

.. Ах да, Ваше Величество, граф Грозовский заходил с каким-то донесением. У вас была Анастасия Павловна, и я сказал ему зайти позже.

- Почему?

- Но ведь вы говорили с дочерью... В такое время, я подумал, это важно для вас...

- Ей-богу, Михаил Иванович, вы меня разочаровываете. – Государь поморщился от раздражения, - Что может быть важнее донесения военного министра? Велите ему немедленно воротиться.

Секретарь поклонился и так же бесшумно исчез за дверью.

Лицо его изображало непонимание.

11. История Анастасии Павловны

После разговора с государем Анастасия Павловна долго не могла прийти в себя. Будто не с родным отцом она говорила, а с бессердечным и бездушным существом из загробного мира. Холодок касался ее плеч сквозь плотную материю платья. Великая княгиня раскаивалась в том, что позволила себе попытку примирения с отцом. Тем самым она чуть не предала память дорогого ее сердцу человека.

Да и на что она вообще надеялась? Помириться можно с человеком, но не с механизмом.

Она стояла у окна. Ее взору открывался только снег, такой же снег, какой лежал за этим окном восемнадцать лет назад за пару месяцев до рождения ее старшей дочери. Анастасия помнила тот страх, с которым думала о еще не рождённом ребенке, помнила, как задыхалась от тоски по любимому мужу Максиму. Ей ужасно его не хватало тогда. И теперь тоже. Потому что никто больше так не дорожил ею, не заботился о ней, пренебрегая всем остальным миром, включая себя самого.

Она подошла к туалетному столику и достала из ящика небольшую блестящую деревянную шкатулку. Удивительно, как целую жизнь по прошествии лет можно уместить всего лишь в шкатулке. Поверх связки писем и нотных листков, исписанных рукой Максима Крылова неаккуратными музыкальными значками, здесь лежала уже почти обесцветившаяся его единственная фотография.