Шаг в сторону

Двадцать лет — расцвет мужской красоты! Усы вразлет, глаза — черные, будто и не в отца, кудри до плеч! Конь под стать не барону, но и герцогу! Мышцы так и ходят под лоснящейся шерстью! Длинный хвост так и хлещет! Украшения на сбруе так и звенят!За разодетым всадником по грязной дороге тащилась свита — дюжина егерей. Все в черной коже с серебряными заклепками — и волку не прогрызть. Полдюжины солдат — рейтарский доспех с золотистой насечкой, поперек седел дорогущие доппельфаустеры, тоже все в золоте, да каменьях.

...Посреди свиты — четыре барышни. И тоже красоты неописуемой, хоть и спрятана та красота от ветра и дождя под тяжелыми меховыми плащами, сверкающими даже в тусклых лучах, пробивающихся сквозь тяжелые тучи...В общем — помесь Дикой Охоты, карнавала и столичного борделя — аж глаза блестят от восторга.И когда на дорогу выбрался вонючий, словно лежалая падаль, и грязный до неразличимости простец, и нечленораздельно рыча — под слоем грязи, залепившей рот, слова терялись — кинулся на всадников, то получил сразу две пули. Не раздумывая. Настолько он был чужероден.Голова безумного простеца разлетелась, словно орех, по которому грянули молотом. Грязнуля свалился на обочину, дрыгнул пару раз ногами... И все, очередная неопрятная куча земли. Моргни, и не разглядишь, настолько сливается!- Прах к праху, господа и дамы, - мило улыбнулся молодой барон, держа в руках разряженные пистолеты, - прах к праху!Желающих спорить с очевидным, разумеется, не нашлось. Да и ради чего? Ради трупа вшивого простеца, который даже собаки грызть не стали? Увольте, господа и дамы, увольте. ..Лучше над шуткой веселого барона посмеяться!

*****

Рядом – руку протяни – могильным крестом торчал кригмессер, воткнутый в пол. Старый клинок, изъеденный временем – патина, пятна ржи, несведенные с лезвия зарубки. Рукоять, в прошлом обтянутая кожей ската, нынче же отполирована до влажного блеска. Дедов еще клинок. Тот славно погулял в прошлом. Сам-то Дирк, наплевав на имя, подался в пикинеры, отшагал пару кампаний.

Но без огонька, и особого везенья - заработал только кошмарные сны, да шрам на руке, оставленный клинком рондашьера…- Ах ты ж, Господи прости мя, и помилуй!Слова молитвы давались с трудом — в глотке пересохло. Да и губы еле шевелились. Шульц, сиречь - староста Яворнице, Дирк Джентриштейн смертельно устал. Так он не уставал никогда. В жизни. Ни в пору самой трудной страды, ни на ратном поле. Сегодня пришлось махать кригмессером несколько часов подряд.