Шаг в сторону

Опять пороховая гарь, опять строй, и снова он с пикой против врага… С той разницей, что теперь наколотый на острие неупокойник не упал. А его товарищи уже заходили с боков. Мортенс выдернул оружие и попятился, тыкая пикой перед собой:

– Сгиньте! Сгиньте, бляди!

Мертвец, шагавший первым, дёрнулся. По щеке потекла кровавая слизь: из глазницы торчал мясницкий крюк, воткнутый ударом сильной руки. Не успел мертвяк извернуться, как возникший за его спиной могучий силуэт рывком оттянул ему голову – и сверкнувший тесак в мах перерубил нежити шею.

Отец Йожин небрежно стряхнул с крюка отсечённую голову. Бросил взгляд на Мортенса, скупо усмехнулся – и развернулся к мертвецам: величественный и страшный, с тесаком в руке. Ещё один неупокойник, оказавшийся у монаха на пути, рухнул с наполовину разрубленным черепом. Третьего Йожин взмахом крюка подцепил под нижнюю челюсть, подняв в воздух, как тушу на бойне – и тесаком вскрыл глотку, достигнув хребта.

И всё это молча, с кроткой улыбкой пастыря, недовольного поведением стада.

Хуго, смотревшего на расправу (назвать это боем язык бы не повернулся) со стороны, обдало мурашками. Никогда ещё он не видел отца Йожина таким…

Нет, понял он внутренним чутьём. Не Йожина. Сейчас перед ним не прежний нерадивый священник из села Зарожье, не развесёлый и незлобивый отрядный пастырь. Перд ним Иржи Мясник.

*****

Мирослав при виде карабкающихся по склону мертвяков поморщился. Паршивый день для смерти… Впрочем, любой день для смерти нехорош!

Колдун бросил в ножны саблю, которую было обнажил – много ей навоюешь? – взамен отвязал от пояса кисет.

Зачерпнув полную горсть мелкого порошка, драгоценной «соли Мёртвого Моря», повёл над ней носом и что-то прошептал. А потом прикрыл глаза и глубоко вдохнул.

И вдох его всё длился и длился. Мирослав тянул в себя воздух, запрокидывая голову, так, что, казалось бы, уже и грудь должна была треснуть… А потом сморщился – и оглушительно, как из пушки, чихнул.

Порыв ветра пронёсся по склону холма, закружив метелью и рассеяв соль.

Мертвецы, попавшие под искристую взвесь – добрая дюжина, не меньше – завертелись на месте, корчась, будто от боли: кто-то и вовсе упал и покатился… И стали таять, будто снеговики по весне. Мёртвая плоть стекала ручьями с костей, изгнивая на глазах и впитываясь в землю.

– У-уф… Крепкое зелье! – отдышавшись и утерев с усов кровавые сопли, выдавил Мирослав. – Хотя турецкий табачок, , всё ж покрепче будет.