Ярчуки

С лицом мороки всегда много, а нам же похожий нужен, — пояснила Фиотия. – Эй, казаче, лучше ты сотвори человеку последнее одолженье. 

— Чего я-то?! – забубнил Хома. – То до гайдукства вообще отношенья не имеет.

— У тебя рука верная, — хмуро напомнила ведьма. – Без боли чтоб, и тело не подпортить.

— Да что ж тут за тело? Сами гляньте – куда уж его измочалили. Иных, что ли мало? – упирался Хома, указывая на разбросанные между горелых балок трупы. Засевшие в костёле хлопцы оказались справными вояками, и полегли сам-пять, а то и поболее.

Оттого и рубили их уцелевшие в капусту, злобу вымещая.

Раненый, словно не о нём говорили, сосредоточенно заряжал своё оружие. К утру и пулю закатит, а как же.

— Иди, да делай, — скомандовала ведьма, пихая в спину.

Чувствуя, как поджимает удушье, Хома потянул из ножен ятаган. Хоть острый, и то добро. Казак нагнулся к обречённому:

— Ты уж, брат, извиняй, куда нам деваться. Молитву бы сотворил, что ли…

Вместо того чтобы прилично помолиться перед скорой смертью, раненый оскалился нехорошо и двумя руками навёл пистоль.

Смотреть в дуло, пусть и неснаряженного, но всё равно оружия, невольному палачу не особо хотелось.

— Что ж без пули-то, — неловко указал Хома. – Ложи пистоль, а то усы мне подпалишь.

Упорен оказался побеждённый, до конца на своём стоял. Лицом не дрогнув, нажал «собачку». Почти в упор пыхнуло холостым зарядом…

Морду Хома благоразумно прикрыл рукавом, но что-то ожгло порядком. Да и не ожгло, а прям во всю и жгло!

— А, бисов сын! Да подпалил же!

Свитка, пропитанная на груди не успевшей высохнуть горилкой, занялась голубоватым пламенем.

Хома подскочил, хлопая по себе свободной рукой, закрутился и столкнулся с шарахнувшееся ведьмой. Фиотия взвыла неистово, выставляя руки, да поздно – несколько искры прыгнули на нее, разбежались веселой яркой стайкой по груди и плечам…

Хома, лупя по груди рукою, выпучил глаза и попятился. Ведьма, на которую и попало-то всего ничего, с воем, в котором (дивное дело!) слышалось явное торжество, кружилась на месте.

Она горела, но горела вовсе и странно для приличного человека: вроде изнутри зажглась, словно в самое плоти её разом раздулись древние угли, невесть сколько веков тлевшие под человечьей кожей. Ширилось под одеждой багряное марево, вот уж и на живот перешло…

Взвизгнула панночка.

— Тикаем, ой, тикаем… — прохрипел Хома, дотушивая последние огонёчки и пятясь к дверям.

Разумный вовкулака уже метнулся к окну.