Дело железа

Я точно знаю: он меня записал в свои и не тронет...

— И что он теперь станет делать?

Захарьин пожимает плечами.

— Будет жрать своих или китайцев, пока не начнется штурм.

— А вы что же... — проговорил Арефьев. — Не хотите... готовиться?

— Нет, — Захарьин смотрит ему прямо в глаза. — Вы не сочтете это странным?

Арефьев коротко беззвучно смеется. Да. Это может показаться странным — вампир, не желающий даже в преддверии штурма подсократить число врагов и увеличить свои шансы на жизнь. Но с другой стороны, на фоне собственно существования вампиров все прочие странности как-то блекнут.

— Я так думаю — у вас есть причины.

— Есть, вы правы. — Вы же видели здешних курильщиков опиума... а ведь им зелье не продлевает жизнь, а укорачивает.

— У нас вам бы туго пришлось, — улыбается он.

— Так потому я и не во флоте, — вздыхает Захарьин. — Хотя очень хотелось. Господин Беринг в свое время произвел впечатление. Пойдемте-ка обратно.

О вылазке своей они никому ничего не говорили, однако, неведомым образом среди нижних чинов прошел слух, что они охотились на упыря и так здорово его напугали, что соваться на наши передовые позиции без всей армии он уж более не отважится.

..

За спиной Арефьева шептались и переглядывались — скорее удовлетворенно, чем испуганно, всякий хороший моряк, ясное дело, немножко колдун. Впрочем, скоро все это забылось.

Очень скоро.

Потому что на третий день после этой вылазки случился штурм...

Часть 2. Ночная жизнь

…Понять, как ему так не повезло, Арефьев не мог.

Снаряд разорвался прямо перед ним. По всем правилам, от него должны были остаться одни клочья. Потом — этого он уже не видел и не слышал — что-то еще сдетонировало, и в развороченных помещениях просто не должен был выжить никто. А его еще волокли до госпиталя под обстрелом. И доволокли же.

На свое счастье он не помнил, как это было. Он вообще почти не приходил в себя — и несколько раз его уже принимали было за мертвого при очередном обходе, а потом врач подносил к его губам зеркальце и видел, что оно слегка туманится.

Арефьев слышал, как справа и слева умирали люди. Умирали, крича от боли, проклиная весь мир, в Бога-душу-мать и далее по тексту — или же отходили тихо, как гаснет керосинка. Госпиталь содрогался от близких разрывов, не осталось целого стекла, окна занавешивали одеялами и брезентом — и все равно было холодно, холодно и темно, как в склепе. Потом снова стало светло ненадолго: японский снаряд обрушил стену.