Дело железа

— Я бы предпочел узнать побольше о войне между домами Пин и Юань.

— Тайра и Минамото, — сказал Захарьин. — Я уточнил у одного священника, он знает японский, был там с миссией. А морская битва, о которой шла речь, происходила в проливе Данноура. Этот священник пообещал достать мне еще одну книгу, там эта история излагается более подробно, латиницей. Ее португальские иезуиты напечатали когда-то для миссионеров, чтоб ловчей японский изучать.

— Так ведь вы можете читать лишь иероглифы, — изумился Арефьев.

— Что ж, в плену, я думаю, время будет.

.. — пожал плечами ротмистр.

— Вы думаете уже о плене?

— Ну не о смерти же думать, право слово. А о победе я перестал думать еще в сентябре.

— Порт-Артур можно удержать...

— Порт-Артур можно было удержать, — поправил Захарьин, — Если сменить командование крепостью — я не о Кондратенко, естественно, и так далее до самого верха. Впрочем, нам бы хватило крепости и флота. А без этого разговор идет только о том, сколько мы противника промурыжим и сколько за крепость возьмем.

И о том, где этих японцев не будет, потому что они здесь.

"И скольких потеряем за это время от цинги, тифа и начинающегося голода..." — Арефьев не сказал того, что Захарьин понимал не хуже него. Даже лучше его — потому что он, настоящий "отец солдатам", явно думал о людях больше, чем долго приучавший себя к этому Арефьев.

Он знал за собой не только бесстрашие, но и бессердечие — с детства знал, и с детства же не хвалил себя за одно и не порицал за другое.

Подрастая, он видел, что врожденное умение сострадать не гарантирует людей ни от чего. Напротив, сердечностью частенько оправдывают непорядочность. И если бессердечие сделать незаметным, то жить можно, и, наверное, гораздо лучше, чем живет большинство людей. Взять хотя бы мичмана Силуянова: он ведь к концу этой войны если не погибнет — так застрелится или озвереет до крайности. Его нельзя было переводить с корабельной службы в полевую, любой ценой удержать от передовой. Но он хотел. Он рвался вперед, он не мог оставаться в тылу, пока товарищи рискуют головой... А на передовой ведь приходится стрелять и бить штыком в человека, которому смотришь в глаза... Силуянову было трудно стрелять в живых людей, и он начал старательно убеждать себя в том, что японцы — не люди.

Ну и убедил.

А самому Арефьеву и не нужно было. У кавалеристов же вообще все иначе и к другому привычка, но ротмистр, кажется, и по складу таков — сухопутный военный.