Река Смородина

– Но вот зачем я пришла – ошибся. Душа твоя-то давно отлетела, по земле только тело ходит. Чужой ты людям. И ты это знаешь, и они видят. Потому я тебя в свою дружину беру. Будешь зимой в грады наведываться, мою дань брать. Летом же по миру странствуй, что хочешь, твори. Силы дам много, хозяйка я щедрая, хоть и суровая.

Волчий Пастырь в ответ лишь ощерился:

– А меня спросить не забыла?

– Боги людей не спрашивают. Боги... – и тут осеклась. Как воевода смог засапожник скрытно достать и метнуть... но смог, да так, что в этот раз не успела богиня оружие взглядом остановить.

Точно под рёбра клинок вошел. Зыркнула Морана коротко, словно кнутом щелкнула, и продолжила уже гневно: – Не по-хорошему, так по-плохому, а будет, как я сказала! Волей своей закрываю тебе дорогу в Навь! Силой своей прерываю тропу твою на Кромку! В Ирий же тебе, бездушному, давно путь закрыт! Ходить тебе отныне в Яви, пока сам своей волей моим не станешь!!!

И исчезла, а нож с топориком наземь пали. Поутру же проснулись все, да так ничего и не заподозрив, дальше поплыли.

Даже навье оружие не смогло взять с Пастыря свою цену. Сколько лет, сколько зим утекло после того похода на Царьград – не счесть, уж и князь под курган лёг, а Волчий Пастырь как был крепким мужиком лет тридцати, таким и остался, ни на год не состарился. Пошли о нем слухи, что его дружина детей ловит да волкам в лес отводит. А непрожитые жизни себе берет. И потому, мол, он богам требы не кладет, оберегов не носит, жрецам не кланяется. Кто и как эти слухи новому князю пересказал, только гадать можно.

Но как-то тёмной ночью у терема, где Волчий Пастырь со своей дружиной жил, толпа собралась.

Но просчитались наветники. У Пастыря дружина отборная была, сплошь изверги да изгои. Для таких своя жизнь гроша не стоит, а на чужую и плевка жалко. Были они все бойцы сильные да бесстрашные, и что жизнь резко повернуться может, всегда готовые. Как солому стали подтаскивать, чтоб спалить терем, распахнулись двери настежь, а затем раздался вой волчий, и воины вышли да в строй стали.

Во главе же сам воевода был.

Люд собравшийся страх обуял – побежали они. Так и ушел Пастырь со своими бойцами из града, даже меча не обнажив, ибо летел перед ними ужас, и не посмел никто встать против его дружины.

А как рассвело, в глухом лесу отпустил он воинов своих. Кто к чуди подался, кто к урманам, кто к свеям, кто к франкам. Некоторые даже до греков добрались, вино хиосское пить да девок совооких мять.