Пожар несостоявшейся полыни

Пение становилось всё ближе, и уже сама вода источала свет, будто кто-то вылил жидкое солнце в реку и оно растворилось, влекомое течением. Онагост ясно видел, как нити сверкали, как опутывали его пальцы, точно паутина, когда он касался их. Кто-то гладил его по голове, невесомо проводя тёплой рукой по макушке, и от прикосновений пошли мурашки. А голоса всё пели, пели и кружили, и уже не разобрать было, на берегу ли поют, в воде ли. Кто-то точно обхаживал Онагоста, трогая то в области живота, то сердца, то запястий и шеи, — прямо как знахарь тогда в детстве.

Пытались стереть знаки? Но масла намертво въелись в кожу, и убрать их получится, только срезав с мясом эти места ножом.

Что-то проплыло совсем рядом, и Онагост различил слова в песне, но наречие было чужим, древним, даже древнее Новослави и этой реки. Онагост выпростал руку в попытке ухватить нечто, что гладило его и освещало воду.

Всё смолкло так же быстро, как и возникло.

Что же. Выходит, Богиня рек дала своё благословение. Теперь Онагост под её покровительством на эту ночь, а может, и несколько последующих.

Неуклюже вынырнув, отплёвываясь от воды, Онагост стянул мокрую рубаху и выжал. Да-а, поспешил он, конечно, когда нырнул прямо в одежде. Хорошо что костёр ещё не потух. Хотя время было позднее, пора бы и спать ложиться. Ну ничего, сам виноват, сам ошибку и исправит.

Его самого бы кто исправил. Перекроил жизнь, разрезав или разорвав — нет, всё-таки лучше разрезав — на кусочки. Убрал драные ошмётки и поставил заплатки. Тогда бы, может, и по-другому всё сложилось.

И не сидел бы он сейчас мокрый и одинокий в лесу.

На глаза опять навернулись слёзы. Да что же это такое, думал Онагост, почему нельзя просто взять и закрыть все чувства на тысячу замков, как когда-то закрыли его силу?

А затем от догадки его бросило в дрожь.

«А не будет ли так же больно от закрытых чувств, как от запертой силы?»

Нет уж, пусть он лучше льёт слёзы сколько душе угодно. Это временно. Раньше Онагост плакал крайне редко, это сейчас его что-то подкосило.

С того дня, как он высказал Кристалине всё, что успел надумать, а потом чуть не прожёг ей плечо.

Да, с того дня всё и пошло прахом.

Может, на самом деле Онагост виноват во всех бедах? Не заикнись он о смене жизненного уклада, может, и не случилось бы ничего. Промыслитель понял его речи слишком прямо. И кто только за язык тянул?

Онагост тряхнул головой, прогоняя мысли. Вещи он решил высушить собственноручно, держа в пол пяди и нагревая, пока от ткани шёл пар.