Пожар несостоявшейся полыни

На удивление, та оказалась приоткрыта.

— Мам, я вернулся.

Ветер погнал в распахнутую дверь пух. Печь гудела, но ни котла, ни любой другой посуды в ней не оказалось. На пол с треском встал тяжёлый короб.

Дома было пусто.

Парень сел на старый скрипящий табурет возле печного проёма, служивший подпоркой при подъёме на полати, и принялся вязать пучки из набранной по дороге полыни — будущие сухоцветы. Горькие цветы окропили пол жёлтыми каплями пыльцы. Чистое солнце, с улыбкой думал Онагост. Твоя единственная защита, горько ответил он сам себе.

«Всё пытаешься убежать от себя, но нутро ведь не спрячешь».

Ветки пахучей травы послушно ложились одна к одной. Постепенно весь сноп полыни сошёл на нет, а вместо него появились маленькие, перевязанные тонкой тесьмой пучки. Скоро они будут висеть наверху, создавая укромные места для пауков, коих в доме порой было навалом, а затем снова усыпят лестницу обломками своих солнечных цветов, чтобы потом ярко сгореть в руках огненного чародея.

Мирно потрескивала печка, развлекая нестройными танцами языков едкого пламени.

Огонь. Такой манящий. Такой близкий и вместе с тем недосягаемый. Онагост смотрел на перепляс словно заворожённый, не смея шелохнуться.

И за что ему довелось родиться в такое время? Появись парень на свет зим сорок назад, он бы горы свернул, опрокинул небосвод, снял бы всё звёздное крошево с густой, как кисель, ночной синевы. Его бы наверняка любили и уважали, а может и взяли бы на службу к князю — огненные чародеи очень ценились в военном деле.

Но то было раньше.

В нынешнем положении в Новослави, в своей деревне Онагост считался страшным чудовищем, омерзительным выродком. Такими, как он, пугали по ночам малых детей. Их сажали в поруб, но гораздо чаще изощрённо казнили, — о да, заплечных дел мастера любили пытать чародеев до полусмерти и дарили облегчение лишь когда наиграются с телом, словно с тряпичной куклой — за людей искрящихся не считали вовсе. Смерть ещё никогда не казалась такой сладкой и долгожданной.

Чародеи огня редко появлялись на свет.

Ещё реже выживали во младенчестве: ребёнок просто-напросто сгорал от собственного же жидкого жгучего пламени, растекавшегося по жилам. Считалось, что такие дети приходили в эту жизнь, если в прошлой совершили много плохого, — Навь отвергала скверную душу, возвращая расплачиваться за все злоключения.

Так за что же ему довелось родиться?

Скрип двери оторвал Онагоста от напряжённых размышлений, ставшими такими частыми гостями в его голове в последнее время.