Пожар несостоявшейся полыни

— Онагост больно сжал плечо Кристалины чуть выше локтя, под пальцами стало горячо, но он этого не заметил. Девушка невольно зашипела. — Меня, меня ты видишь. Моё нутро, моё существо. Не узнаёшь?

Его улыбка пугала Кристалину, но ещё сильнее страшило пламя, что с нежностью оглаживало ладонь Онагоста. Девушка поспешила отстраниться.

— Сядь! — От неожиданного резкого и громкого приказа Кристалина вздрогнула и замерла. Испуганный взгляд из-под светлых ресниц изучал строгое лицо напротив. — Я не разрешал тебе уходить.

Так что ты скажешь, дорогая сестрица. Каково тебе жить здесь, ничего не умея, ничего не зная о себе?

Грубый окрик не на шутку заставил её встревожиться и перебрать самые нехорошие исходы беседы.

— Я понимаю, к чему ты ведёшь этот разговор. И так же я понимаю тебя, — уточнила девушка. — Но ты же знаешь, что нам никак нельзя…

— Ты ни черта не понимаешь! Никогда не понимала! — Онагост отпрянул от огня. Тот вытянулся, норовя выскочить и добраться до дерева, до льняного сарафана и русой косы.

Онагост подскочил и отошёл к другой стене избы, подальше от печи, в раздумье прикрыв рот ладонью. Пламя не на шутку разбушевалось, потому Онагост выставил вперёд руку, успокаивая его, как если бы ладонь лежала на морде беспокойной кобылы.

Кристалина грустно взглянула на брата.

— Я живу так же под гнётом запретов, как и ты…

— Нет. — прервал он её. — Ты — всевластная водная чародейка! Тебе дозволено использовать чары. И ты же это благополучно делаешь! — Онагост беспокойно размахивал руками, словно помогая себе говорить.

— Ты не видишь еженощные кошмары, в которых сгораешь изнутри от своего же жара! Твоё тело никогда до боли в костях и мышцах не пылало от огня в крови, которому и деться-то некуда. Ты никогда не хотела вырвать себе все внутренности, чтоб хоть немного вдохнуть глубже и не почувствовать страшного жжения! Ты и я — не одно и то же, не смей сравнивать!

В его глазах плескался яростный огонь, а языки из печи отсвечивали высверками на влажной радужке. Казалось даже, что ещё немного, и огонь опалит ресницы, расплавит тонкую кожу.

Или это был не огонь, а слёзы?

Онагост моргнул, и горячие, как пламень, они вдруг потекли по проявившейся тончайшей кровяной сеточке на щеках. Злость на лице растаяла, точно воск, сменилась испугом. Непослушной трясущейся рукой парень стёр со щёк солёные капли, но вслед за ними побежала новые, как по протоптанным дорожкам.

— Да что же это… — Он попытался утереть лицо ладонями — слёзы не усыхали.