Пожар несостоявшейся полыни

Несколько мгновений он молчал, пытаясь вспомнить события прошедшей ночи, которые неспешно плавали в мутном, загустевшем, как кисель, сознании.

— Ну, когда я понял, что в дом мы больше не войдём, а Кристалина не может его потушить, я попробовал сам убрать пламя.

— Убрать? То есть, как?

— Ну, убрать. — Онагост говорил с неохотой — зря он решил встрять. — Затушить. Самому. И у меня получилось. — На миг по лицу скользнула радостная гордость. — Огонь исчез за одно мгновение. Растворился в ночной прохладе, — нервно рассмеялся, ожидая, что скажет мать.

Любица немного помолчала, а затем сделала непонимающий жест рукой.

— Давно защитные знаки перестали действовать?

Онагост так и застыл, опешивший. Надо же, сколько в голове прокручивал, а вышло всё совершенно неожиданным образом. Рука сама невольно потянулась к груди, опустилась к животу и ниже. Накрыло липкое противное чувство чужих грубых пальцев. На этих местах некогда маслами были нарисованы защитные руны — как выразился старик, — которые должны были сдерживать силу.

Но они всё сильнее слабели. Не слабела только боль.

— Давно, мам, давно. Не колдовать больше не получается. — Онагост сокрушённо развёл руками, виновато улыбаясь. Теперь мама будет ещё больше бояться за их жизнь. А может, и его самого опасаться начнёт.

— Я и сама это успела заметить, но, наверное, гораздо позже тебя. Когда ты вдруг начал чаще уходить в себя и реже касаться легко вспыхивающих вещей.

В голове зароились мысли, вгрызаясь в последние островки здравости. Много, мелкие, назойливые.

Стоило вообще не заикаться о том, что он был способен на что-то, кроме разрушения. Стоило послушать Полевика, что сидел теперь на обломках клети и плёл сухой венок. Стоило давно научиться усмирять чувства, особенно ярость. Боги, стоило вообще сбежать из дома ещё несколько лет назад и не мучить семью! Стоило… А действительно ли оно стоило того?

Обугленные доски ломались с противным сипящим скрипом, заставляя ёжиться и морщиться; засыпали всё вокруг тяжело оседавшей смольной крошкой.

Пол был покрыт чёрной пылью, лица и одежда перемазаны росчерками сажи. Глаза заливал пот. Они походили на ладных темнокожих статмунов с Горячих островов — рабов, что привозили для знатных господ. За работой день прошёл быстро — над головой, где когда-то был потолок, сверкал ярким заревом закат, в свете которого плескались пушистые облака-барашки.

— Надо бы на речку сходить помыться до ночи, — Кристалина брезгливо осмотрела своё отражение на оплавленном медном поддоне.