Не оставляющий следов: Исправление имен

В общей беседке в окружении пусть еще и не пышной, но по-весеннему яркой зелени у столов с обильным угощением собралось самое старшее поколение. Мужчины и женщины, уже не обремененные тяжестью политической власти, просто наслаждались заслуженными долгой жизнью почестями. Главы семей расположились отдельно, а молодежь удалилась в ту часть парка, где все было приготовлено для подвижных игр и азартных увеселений.

Мне следовало познакомиться здесь со всеми, но как? Я никого не знаю и сейчас снова оказался предоставлен сам себе.

Вышел на площадь и двинулся к павильону Терасов, чтобы рассмотреть поближе их диковинный транспорт, но невольно притормозил у беседки Куккья и Пиккья. Слуги аккуратно снимали с коляски Куккья гирлянды цветов, чтобы те не увяли до отъезда. Невольно залюбовался розами, уже роняющими в траву пунцовые, палевые, нежно-розовые лепестки. Стоящий рядом возок Пиккья не трогали – его убранство, практически лишенное цветов, легко перенесет отсутствие влаги. Нежные белые бутоны драгоценными жемчужинами сияют в темной зелени кипариса.

Кипарис? Шипы выбрали символом безобидный кипарис? Хотя... он означает не только благородство и стойкость перед лицом вечности, но и смерть, причем смерть окончательную. Внезапно вспомнилось древнее трехстишье из сборника храмовой поэзии:

Погасли лучи на цветах.

Из сумрака темного тенью встал

Мой завтрашний день – кипарис [4].

Странная и не совсем радостная ассоциация. Не сомневаюсь, среди Пиккья достаточно знатоков классической литературы, и выбор родового растения совсем неслучаен.

Что это? Тень Госпожи, намек на бессрочность траура?

– Вот ты где! – дернули за рукав, заставляя обернуться. – Вечно теряешься, и ищи тебя… Мне велено со всеми тебя познакомить, а я тут бегаю за тобой…

Нила.

Старшие сестры неисправимы!

Она тащила меня к павильону старейших, сердито выговаривая за исчезновение, но за пару шагов до него остановилась, придирчиво оглядела, поправила выбившуюся из пучка прядь волос, даже не поморщившись при виде моей немодной прически, и ободряюще улыбнулась: вперед!

Яркая, как юркая нарядная колибри, перелетающая с цветка на цветок, звенящая переливами негромкого смеха, обаятельная и невинная Нила была чудо как хороша.

Мне оставалось только послушно следовать в фарватере ее порханий, кланяясь и улыбаясь, улыбаясь и кланяясь. Старики откровенно любовались сестрой, добродушно кивали, попивая вино, слушали ее щебет – и благосклонно поглядывали на меня.