Кофе и круассаны, или подлинная история смерти Жанны, так называемой д’Арк

Они выпячивали глаза, крестились, а некоторые поминали порождений Сатаны. «Фоморы!» — вопили они, сами вне себя от ужаса, — «Ахероны! Вервольфы!». Дураки. Вервольфы — это оборотни, типа волков, я знаю. Читала.

Да-да. На моём куске земли было Средневековье. Кондовое деревянно-твердокаменное дурно пахнущее средневековье.

Я даже и не подозревала, насколько дурно, а ведь должна была бы знать. Я защитила курсовую, на пятёрку, круглую великолепную пятёрку. «Жанна д'Арк и её время». Сама бы, честно говоря, не написала, но препод был замечательный.

И переводы источников мне дал, и сидел, введение моё бездарное редактировал. Мне даже стыдно было. Лысый такой, с бородкой. Я подозревала, что ему нравлюсь, но он откровенно никогда этого не выказывал. Только глянет, бывало, искоса, и тут же глаза отводит. Разговаривал вежливо, всё на «вы», да на «вы» — удивительно, я-то ему в дочки гожусь. Точнее, годилась.

Вышла из универа радостная: даже рецензия и та была хвалебная.

И — всё. Конец.

Последнее, что запомнила — дикий звон и красно-жёлтую громаду трамвая с большой цифрой наверху.

Номер 20. Я на нём обычно домой ездила. Ездила-ездила, и приездила.

Было темно, очень больно. Какие-то тени, крики, чёрные сны, в которых я летела в нескончаемой пустоте. Палящий жар и мокрые от пота простыни. Ужасный холод, когда я сворачивалась на кровати калачиком, пытаясь согреться под грудой одеял. Кто-то совал в рот бутыли с водой, ложки, наполненные горькой дрянью, голоса рядом — то мужские, то женские. Ночи — когда ничего не видно, и дни, когда откуда-то лился мутноватый свет.

Маленький экранчик, на котором — «пик, пик» — бежали синие острые графики.

А потом я очнулась. Ни перин, ни кроватей.

Я умерла.

Это — странное место. В бога я не слишком верю, родители у меня — старосоветские атеисты, в церкви бывала всего пару раз, и на лекциях по истории религий не особенно вслушивалась.

Есть такая штука: чистилище. Это вроде когда уже умерла, но ещё не попала ни в рай, ни в ад. Но то, что я увидела, не было похоже на мои представления об этом месте.

Дома здесь стояли деревянные, вымазанные глиной, крытые соломой или тростником. Грязь вокруг царила неописуемая: снующая мимо толпа смердела потом и гнилью, воняя ещё сильнее из-за жары и духоты. Перед многими жилищами были выстроены хлева, перегораживая и без того узкие улицы. Свиньи, хрюкая, пожирали труп собаки. Вдоль стен стояли объёмные бочки, заполненные грязно-жёлтой жижей.

— О, боже, что это? — спросила я.

— Чего-чего.