Сказания не лгут

Наверно, на родьяне* мне бы велели заплатить девушке за бесчестье. 

– Вот как? И много?

– Столько, чтобы её, короткопятую, захотели взять с таким приданым, – рассмеялся Фритигерн. – Так что я тебе должен.

Атанарих, оправляя рубаху (снег, набившийся под неё, растаял, и теперь она была противно мокрая) молчал. Не знал, что сказать. Правда, ладно вышло. Хотя его заслуги в том нет. Позавидовал другу, намечтал глупость – украсть деревенскую девчонку – вот и упас его от беды. 

– Полно! Знаешь, мы оба здорово напились.

– Это верно, – обнял товарища Фритигерн. 

Так и вошли в покои. К ним тут же подсеменила старуха, принесла кувшин с пивом:

– Это всё Гоисвинта переполох подняла, – притворяясь, будто извиняется, произнесла она, – У нас в хеймах не принято так играть. Право, как щенки. Она подумала, вы дерётесь.

– Мы же друзья, матушка, – в голос подтвердили парни. – Никто ничего дурного не мыслил. 

 Старуха хитро улыбнулась: мол, поверила. Однако, оглядевшись, заметили: в кругу уже не было ни хозяйских дочек, ни молодок – только старухи и рабыни.

Да и плясунов почти не осталось. Вакар Сойка, Тейя Бобёр и несколько хозяйских парней, сидя за столом, нестройно пели. А кое–кто уже и вовсе улёгся спать на дерновом помосте вдоль правой стены. К друзьям подошли две рабыни – ещё нестарые, подсели рядышком. Та, что подле Атанариха, была моложе. Она молча опустилась рядом и взяла его руку, без обиняков давая понять, что ей велено согревать ложе гостя. Атанарих решил, что от добра добра не ищут, а хозяева, кажется, решили отблагодарить его за то, что он спас их дочь от бесчестья. Взяв рабыню за руку, он повёл её к приготовленной для гостей лежанке. 

 

***

 

Перед рассветом холод становится крепче, тьма – гуще. Факел прорывает её, но не разгоняет. Наоборот, кажется – исчезает даже то, что глаз различал за несколько шагов. Вода в проруби ещё чернее. Отражение в ней мутно и дрожит вместе с колышущимся под порывами ветра пламенем факела.

 

Ветер не силён, но от его порывов лес постоянно шумит. Какое–то дерево на высоком обрыве надсадно скрипит – будто старуха стонет. Волки воют. Но это далеко – и потому не страшно. Вот раздалась – посередь зимы–то! – соловьиная трель. Но и это не знак от иного мира. На воротной стене сегодня стоит Вольдегар Сойка – маслёнок, которого поставили в дозор, пока прибылые у Цапель гостюют.