Спасение не-рядового М.

«Марк, услышь меня! Мы же братья, ты должен услышать меня! Найди Иллиана, пусть он передаст сообщение по прямому лучу Дагу Бенину в Райский Сад, скажи им – скажи всем! – мы не крали аутских младенцев!.. Скажи им! Марк, да услышь же меня, черт тебя побери!»

Вопли Майлза заглушает музыка. Девочка лет пятнадцати, круглолицая, с серьезным взглядом, дисциплинированно перебирает струны старинной балалайки, или как там зовут эту дурынду, похожую на огромную суповую ложку. Девочка старается изо всех сил – сидит чинно, неподвижно, просто ожившая картинка: черные волосы скручены вроде бы простым, но изящным узлом и украшены мелкими цветами, шелк светло-голубого платья разложен идеальными складками.

Да и музыка хороша, жаль, что никто не слушает. Вокруг толпится народ, важные господа – потные руки, злые рты, жадные глаза…

Он же помнит, что было дальше! Майлз врывается в застывшее мгновение и лихорадочно озирается в поисках барона Риоваля. Вот уж кого он не желает видеть ни живым, ни мертвым! но эта девочка-музыкантша так похожа на квадди Николь, и сцена, пусть и играется актерами в древних костюмах и нелепых прическах, точь-в-точь повторяет их первую встречу на Архипелаге Джексона.

Значит, где-то рядом должен быть Бел – Бел, дружище, ты еще жив?! Бел! Николь!

– Николь, помоги мне… – Майлз подбегает к музыкантше и пытается схватить ее за руки. Его ладони невесомы, как воздух, как тень, как отражение, и поэтому ничего не выходит. Девочка действительно на мгновение прерывает исполнение пьесы – только затем, чтобы резким, невероятным по скорости и точности движением швырнуть темную горошину в чашу стоящего неподалеку господина.

– Николь?..

Музыка продолжается. Горошина растворяется почти мгновенно, и господин не успевает ее заметить. Только сделав три или четыре мелких глотка, он с подозрением смотрит на чашку, недоверчиво постукивает себя по груди, откашливается… Откашливается сильнее, бьет себя в грудь, стараясь вытолкать застрявший там ком, давится снова, хрипит, скребет пальцами горло…

Забытая в суматохе, музыкантша оставляет балалайку-пипу и вместе со всеми испуганно охает и причитает о злосчастной судьбе доброго господина.

Лишь опешивший, растерявшийся Майлз успевает заметить, как по гладенькому круглому личику пробегает звериная усмешка.

Тоже до боли знакомая. Правда, тот зверь умел улыбаться не только со злобой, не только разорвав кому-то горло, но и так, что сердце сворачивалось ласковым щенком и само завязывалось розовым бантом.