Толкование сновидений

Он — не Федечка Лукин, бравый сержант, капитально сбрендивший после просмотра любимых восточных боевиков. Майлз даже толком не разбирается в евразийских культурах, точнее, понимает в них примерно как Айвен в гарнизонной службе — типа «слышал, что где-то что-то такое есть…»

«Мысли позитивно! — строго приказывает себе Майлз. — Подсознание. Под-сознание, изнанка твоего собственного разума, то, что у него снизу. Даже если у разума есть задница, кто ты такой, чтобы ею пренебрегать?..»

От этой мысли он хихикает, и ему тут же вспоминается присказка: мол, плакать в одиночку нормально, а вот теми, кто в одиночку смеется, как раз и занимаются психиатры.

Естественно, сами психиатры ее и пустили в оборот. Ну как не разозлиться на чертовых душеведов еще сильней? Обычные врачи — те еще садисты и циники, зато, когда доходит до главного, они извлекают откуда-то из недр своей аварийной аптечки потрясающие запасы милосердия. А психиатры, напротив, мягко стелют с самого начала, чтобы потом ошарашить тебя прямо по голове какой-нибудь мерзкой фразочкой.

В общем, настроение испорчено. Майлз весь день периодически бурчит, что его не понимают. И сидя за комом (цетагандийская эвристическая база, почуяв его злость, три раза подряд послушно выдает на один и тот же вопрос почти одинаковые ответы), и за обедом (людей в белых халатах в кафетерии не обнаружено, зато там оказался лейтенант из бухгалтерии, рассказавший анекдот про барраярца, комаррца и цетагандийца на необитаемом острове), и во время звонка домой («У тебя снова депрессия?» — строго спрашивает Элли, но он находится: — «Это мне так сильно тебя не хватает!»).

Вечером сон нападает на него стремительно, как штурмовой катер на форсаже. И это — тот самый, «настоящий» сон.

В покоях за бамбуковыми ширмами ночь — впервые за все время. Один неровный шаг, другой, и Майлз входит в пятно света от колеблющейся на сквозняке свечи.

Сяо Шу, и раньше не бывший образцом жизнерадостности, мрачен до черноты.

— Ты говорил, у сердца есть свой предел? Я свой оставил далеко позади, — сипит он, кашляет, давится.

Все очень натуралистично. Майлз успевает подскочить и поддержать больного за плечи, пока того рвет темно-багровой желчью. Неутешительная метафора; должно быть, правда, которую тому скормил целитель в белых одеждах, оказалась для бедняги ядом. Хотя семьдесят тысяч трупов на перевале Мэйлин должны были его подготовить к невеселому продолжению рассказа.