Толкование сновидений

Люди позволили мне заплатить долгой жизнью за ясную речь и пригожую внешность. Но лишь в твоих силах обменять невозможное на невероятное. Забери у меня пылкие чувства и дай острый разум. Отними мое имя и дай мне новую судьбу, которой хватит до дня исполнения моего обета. — Он сглатывает пересохшим горлом. — Семьдесят тысяч неприкаянных душ за моей спиной. Вырезанный до последнего человека род за моими плечами. Приказ отца печатью на моей душе. Ради Армии Чиянь…

Он касается лбом земли. Сердце стучит как бешеное — то пропускает удары, то частит.

Что-то нежно касается его беззащитной шеи, открытой ямочки под затылком. Говорят, рог у цилиня мягкий и не способен причинить вред, но в эту секунду в голове бьется только одна мысль: стоит небесному зверю приложить чуть больше усилия, и прикосновение обернется смертельным ударом.

Но его лишь прошивает молнией от затылка до пят. И это — начало преображения.

На все чувства в его душе ложатся невидимые печати. Дружба, любовь, вина, приязнь, страх, ликование, горе… Оттиски из обожженной глины со знаком небес закрывают им путь.

Чувства нельзя убить, но можно их заточить в крепости тела, а если что-то все же прорвётся сквозь этот заслон, то выплеснется горлом вместе с кровью. Это — плата.

Лед сочится из его костей, собирается в плотный осколок и умащивается где-то под сердцем. Оледеневшее сердце тяжело лязгает, запираясь на сто замков; пока оно, стиснутое панцирем, бьется слабо, его хозяин вне опасности. Разум делается холодным и прозрачным, безошибочно отслеживая нити человеческих поступков и оценивая целесообразность.

Это — дар.

Влечение и приязнь, отрада человека молодого, больше не могут тронуть его душу. Гнев и гордость, роскошь человека знатного, ему больше недоступны. Бурная и щедрая радость или панический страх — все теперь не для него. Только плавность манер, ровное настроение, вежливая улыбка, язык в три локтя длиной и размеренные, нижущиеся ровными бусинами в бесконечное ожерелье слова.

Новорожденная, безымянная еще тварь поднимается с земли, потягивается, глядя на себя в гладкую поверхность воды.

Ее губы на пробу изгибаются в изящной улыбке, не трогающей глаз. В такое создание можно влюбиться, но любить оно способно не более, чем статуэтка из белого нефрита.

«Надо будет убить — убью. Надо будет предать — предам. Надо будет любить… притворюсь».

***

Когда целитель возвращается в комнату, его пациент полусидит в кровати совершенно неподвижно, не реагируя на звук шагов.