Танец сомкнутых век

Когда глазам возвращается ясность — едва ли половина от прежней, но возвращается же! — Константин готов ликовать от восторга. Теперь он хотя бы может вновь читать без посторонней помощи. Правда, это тут же вновь возвращает его к ворохам бумаг, но Константин только рад этому: даже десятки отчётов, донесений и задач, требующих его решения, несравнимо лучше тонущего во мраке бездействия.

А ещё Константин говорит. Говорит, говорит, говорит. Расспрашивает Катасаха о жизни племён на Тир-Фради, старательно повторяет незнакомые слова, ничуть не обижаясь, когда Катасах по-доброму посмеивается над его скверным произношением.

Взамен Константин рассказывает ему об устройстве городов, о нравах цивилизованного общества: произносить эти слова за чашкой очередного шаманского снадобья отчего-то особенно смешно. Правда, смеяться получается не всегда. Иногда боль так сильно сжимает внутренности раскалённой спиралью, что даже дышать получается лишь через раз. И тогда Константин говорит вдвое больше обычного. Вдвое, втрое, вдесятеро — лишь бы не слышать, лишь бы как-то заглушить ледяное завывание ужаса в собственной груди. Он рассказывает о придворных интригах, о грязной политике, о лицемерии насквозь фальшивого «высшего света», не уверенный, понимает ли целитель хоть половину из его слов. Но он рассказывает. И Катасах слушает.

Ещё Константин рассказывает ему об Анне. Он никому, никому и никогда ещё не рассказывал столько об Анне. Но Катасах — этот чужой и даже чуждый всему привычному окружению Константина человек — он добр к нему, он с таким участием хочет помочь, с таким неподдельным сочувствием пытается унять его боль, и слушает так внимательно, что Константину даже не приходится подбирать слова: они идут прямо изнутри неостановимым потоком.

Константин рассказывает о том, что они с Анной всегда были вместе. О том, как ему теперь не хватает её. О том, какая она замечательная. И умная. И красивая. И храбрая.

Катасах понимающе кивает:

— Твоя minundhanem¹ — она через многое прошла, чтобы найти меня и привести к тебе.

Константин не знает этого слова. Из объяснений Катасаха выходит, что это что-то вроде «родственников». Смешно, что теперь между ними нет даже этого — родства.

Катасах качает головой:

— Ты услышал не то, что я хотел сказать, молодой mal. Сейчас твоя собственная боль заслоняет от тебя чужую. Но потом ты поймёшь.

Константин не уверен, случится ли для него это «потом».