Танец сомкнутых век

Что? Разве ты способен что-то отдавать?»

— Не понимаю, о чём ты говоришь. Если только речь не о справедливом воздаянии. Да-да, помню: «я и понятия не имею о том, что такое справедливость», — Константин преувеличенно небрежно фыркает, тут же глубоко вдыхая и сосредотачиваясь на том, чтобы больше не слышать голоса в своей голове. Он не хочет продолжать этот разговор.

Его ждёт Новая Серена.

Константин не любит этот город, ему не за что его любить. Однако и разрушать его до основания он не видит никакого смысла, хотя и нечто глубоко внутри него очень этого хочет.

 

В Хикмете он несколько увлёкся: сильнее, чем планировал. Теперь он будет действовать спокойнее и расчётливее. Ему нужен лишь дворец и его мерзостные обитатели. В особенности — леди Лорин Моранж. 

Конечно же, она знала о предназначенном ему малихоре. И даже если старая интриганка не сама подмешала заразу, даже если не была причастна лично — она знала. Знала и позволила обстоятельствам сыграть себе на пользу: избавиться от мальчишки, который приплыл отобрать наместничье место, принадлежавшее ей столько лет, убрать его чужими руками — не этого ли она желала?

Константин приходит в Новую Серену без Хранителей.

Он приходит ночью, приходит незамеченным. За недолгое время своего правления он хорошо успел изучить дворец, успел узнать его тайные ходы и невидимые двери. Вряд ли все. Но все ему и не нужны: довольно просто оказаться внутри, просто вслушаться в нервозное дыхание спящих коридоров, отметить на мысленной карте биение пульса обитателей дворца, аккуратно потянуть за истерично дребезжащие струны перекрученных, порванных, поломанных потоков энергии. В этом месте нет сил острова, способных откликнуться ему. Ни во дворце, ни во всём городе, запертом в брусчатку, в камень, в железо. Здесь нет живой земли. Но есть… дерево. Мёртвое дерево натёртого до блеска паркета, мёртвое дерево резных стульев, столов, тяжёлых дверей. Мёртвое дерево громоздких картинных рам, украшенных прихотливой резьбой кроватей, лестничных ступеней… Здесь всё окружено мёртвым деревом.

Константин скользит кончиками пальцев по отполированным тысячами рук перилам лестницы, ведущей из потайного подвального хода. Мёртвое дерево не поёт, не слышит песен, больше не способно дать жизнь. У Тысячеликого бога не было власти над ним: иначе жрецы островитян без труда расправились бы с захватчиками, расправились ещё двести лет назад.

Но эта власть есть у него — нового бога. Того, кто уже умирал сам.