Игла бессмертия

Во второй вдоль стен были установлены самые настоящие турецкие диваны — возвышения над полом, застеленные коврами и усеянные маленькими подушками. На стенах висело немало всякой амуниции — кольчуги, шлемы, сабли, пики. Целый арсенал.

Воронцов даже присвистнул, разглядывая такую выставку. Не стоило также забывать, что где-то на хуторе было спрятано не меньше трёх дюжин ружей.

— Как у вас здесь необычно, — заметил Воронцов.

— Так, я бував в Турэтчине и ось решил и дома завести такой порядок. Як вам сподручней, здесь или за столом отобедать?

— Пожалуй, что для обеда ещё рано, Степан Остапович.

А где ружья, что вы сняли с покрутчиков?

Голова, не готовый к таком вопросу, отвёл взгляд, но ответил:

— У подполе, там у нас арсенал.

— Извольте показать.

Перещибка вздохнул и повёл капитана в подклеть, вход в которую был снаружи.

Там и в самом деле оказался почти что цейхгауз — на полках стояли бочонки с порохом, на полу лежали пирамидки ядер к трёхфунтовке, а ближе ко входу, на стенах, висели ружья.

— А где пушка?

— У сарае.

— Откуда она?

Перещибка глубоко вздохнул, но хитрить уж не было смысла.

— Осталась с минулых времён.

Что ж, подобная откровенность заслуживала уважения и добавляла доверия к казацкому голове. Возможно, что он и в самом деле не бунтовщик.

— Благодарю за показ. — Хозяин и капитан вышли на двор. — Вот что, Степан Остапович, нам надо учинить под вашим хутором раскоп.

— На що же?

— Нечистая сила ищет что-то в окрестных холмах. Под церковью потому раскопано.

Ещё один холм нашли мои солдаты в лесу неподалёку от Сухой Берёзовки. Там тоже норы. Раз нечисть не уходит, «cela veut dire», не всё ещё получила, а ваш холм последний в этих местах.

— Що вы изволили сказаты? Я нэ знаю немецкого.

— Это по-французски — стало быть.

— Так, так... и що же за раскоп трэба?

— Полагаю, что такой же, как если бы мы собирались устроить мину под ваш замечательный острог.

— Мину? Не-е, порушим частокол и без пороху.

— Что ж, тогда колодец.

— Колодец? Хм, можлыво.

Стали выбирать место.

Пока начальство занималось важными разговорами и делами, Олег ходил и высматривал Олесю. Он приготовил ей ещё один рисунок — её портрет в платье, в том самом, в котором она заезжала с батюшкой к господину капитану. И подпись: «Дочь отца своего»

Девушки нигде не было видно. Соваться в избы юноша стеснялся, Светик в конюшне скучал в своём стойле один, и, значит, хозяйка дома.

Как же тяжело жить немым, и не спросишь никого.