Sophie

И вот я сижу перед большой зияющей чернотой. «Дупло!», - внезапно озарило меня. Огляделся. И быстро юркнул внутрь. Под подстилкой из сухой травы, листьев и шерстинками животных лежал целый клад. Тут был старый, черный от времени ключ, его большой черной лапой отодвинул. И блестящая длинная цепочка, осколок зеркала, два ярких фантика, коробок от спичек (почти такой же, как мне выдала хозяйка). Моя лента, а я решила, что я ее потеряла. И еще много интересных мелочей. Брелок был погребен под всей этой кучей. Его с минуту разглядывал и подхватил клювом.

Дальше темнота в глазах. И только стук сердца в висках. Или это не сердце. Разлепила веки и поняла, что это кто то стучит в дверь.

- Софьюшка, детка, это я, - раздался приглушенный голос хозяйки.

Я с трудом встала и открыла дверь.

- Что с тобой? - веселый, было голос, сменился на встревоженный, - на тебе лица нет. Что то случилось?

Я мотнула головой и закрыв за Анной Леопольдовной села обратно на кровать. И тихим, бесцветным голосом выложила все: начиная с подслушанного разговора и заканчивая появлением брелока.

Хозяйка с любопытством смотрела на меня. Когда я закончила свой рассказ, меня вдруг посетила мысль, что она мне не поверит. Не поверит моему бредовому рассказу. Решит, что я с ума сошла. Наговариваю на ее любимого племянника, а историю о том, как в теле ворона летала, вообще воспримет бредом.

Я смотрела на то, как она покачивает головой и мысленно собирала вещи. Меня сейчас выгонят. Прямо в ночь. Не жить мне здесь больше.

Карл сидел рядом и, как обычно, наклонив голову слушал меня. 

- Вот ведь, хороняка, - неожиданно по-русски выругалась Анна Леопольдовна.

Я испугалась, что это в мой адрес. Сижу тут, наушничаю. Но она взмахнула рукой, как бы пресекая мои мысли:

- Софьюшка, это не про тебя, это про моего племянничка, - продолжая на русском сердясь, - как был волондаем, да лапидосом, так им и остался. Никакие заграничные школы его не исправят. Женить его что ли? 

Такие ругательства мог себе позволить наш конюх старый и то после принятия на грудь светленькой.

Нам, всегда, маман велела уши затыкать. И тут я подумала про женитьбу. Ведь если она беременна, то положено ему жениться. И тут я испугалась. У меня перед внутренним взором вдруг предстала картина: Марта с малышом на руках, в слезах, в старом платье и франт Мишель отмахивающийся от нее. И, почему-то, с картами в руках. 

- Да, да, - глядя мне в глаза произнесла хозяйка, - девчонку жалко.