Гусары нечисти не боятся

В окно лился яркий солнечный свет. Лучи падали на лицо, и глазам от этого света было больно.

- Закрой, - простонал Николенька, махнув рукой в сторону окна. – И подай напиться!

- Сейчас, барин! – денщик проворно задернул штору, принес стакан вина. Юноша поморщился, но после нескольких глотков ему действительно стало настолько лучше, что он смог кое-как выпрямиться и посмотреть по сторонам уже осмысленным взглядом.

- А что вчера было?

- И-эх, барин, барин, в ваши-то лета так память терять? – мягко пожурил Степка.

– Нешто не помните, где были и что делали всю-то ночь?

Николенька схватился за голову, силясь вызвать в памяти последние события. Но в голове царил полный мрак. Смутно припоминались мужские голоса, женский смех, музыка, танцы… цыгане? Ну да, ночь, костер, ветер в поле, пляски до утра, вино рекою – и зазывные черные очи вертящейся в пляске красавицы…

Но, постойте, а разве все это было именно так? Разве он не собирался отправиться в другое место? Собирался! Вот куда только? Ничего не вспоминалось! Где же он был? В цыганском таборе или где-то еще?

- Барин, - денщик все это время стоял над душой, словно немой укор, - одиннадцатый час уже, барин.

- И что?

- Так на службу-то к девяти надо было!

- Что? – юноша рванулся вскочить, но делать резкие движения ему еще было рановато, и он тяжело опустился обратно на постель. – Что? А ты почему меня не разбудил?

- Так будил я, барин! Вот ей-богу, будил! – истово перекрестился денщик. – А только вы, как вас приятели принесли, лежали, ровно мертвый, даже дыхания слышно не было.

Я уж поначалу думал – померли, опились. Что я тогда вашей матушке сказал бы?

- Приятели? Какие приятели?

- Да уж известно, какие, - по-бабьи поджал губы денщик. – Господа Троицкий да этот шельма Шкуревич…

- Но-но! – вяло отмахнулся Николенька. – Ты Шкуревича не трожь! Он князь и не тебе чета! Еще будет всякая сволочь обзываться… Плетей захотел? Скажи спасибо, что мне сейчас не до того…

- Спасибо, барин, - совершенно серьезно поклонился Степка.

– А только виданное ли дело – так вас спаивать? А ну, как впрямь из-за них Богу душу отдали? И ведь знали, что вам на службу и опаздывать нельзя…

- Теперь уж опоздал, - вздохнул юноша, покосившись на часы. В полку он должен был очутиться два часа тому назад. Пока очухается, пока оденется, пока доберется… Раньше двенадцати не появится. Эх, вот незадача! Не миновать ареста! С другой стороны, не являться нельзя.