Проклятие Прометея. Книга третья. Александр, сын Аммона. Бог

***

Два высоких холма – и два человека рядом с ними. Я был там с Гефестионом, и всем прочим приказано было уйти, даже жрецам, следившим за порядком в крохотных храмах на вершинах.

Могильные курганы Ахилла и Патрокла.

- Ты пойдёшь туда один?

- Да, Гефестион.

Странно, но щит до сих пор находился в храме. Радуйся, творение Гефеста-кузнеца. Я пришёл за тобой...

И на щите был мир. Кажется, он стал больше с тех пор, как мы виделись последний раз. Не щит стал больше – мир на нём. Что ж, я беру его весь. Мир...

Со щитом или на щите?

Привычная тяжесть заставила напрячься левую руку – тяжесть мира.

И у подножия, встречая меня, охали изумлённо жрецы, поднимая руки к небу и вопя в один голос:

- Ахилл, сын Пелея! Сам Ахилл!

Уже перед самым нашим отъездом из возрождённой Трои один из жрецов, воровато оглядываясь, пригласил меня взглянуть на лиру Ахилла, игрой на которой развлекал себя великий герой во время кратких перерывов между битвами, воспевая подвиги доблестных мужей ахейских...

- Зачем мне лира Ахилла? У меня есть уже лира – лира Александра!

И пусть не лира, а кифара, но живые струны её, как и прежде, звенят по ночам...

Нет Ахиллеса, Пелеева сына, и нет его гнева.

Есть Александр – слагайте, рапсоды, новые песни!

Троя взята им – закончены прежние игры.

Мир он сжимает в руке – так пойте об этом!

Мир он сжимает в руке – и сам станет миром.

Станет ли кто на пути у него или двинется следом?

Кто остановит его – и хватит ли сил на это?

Пойте, поэты.

Просто пойте, поэты.

***

Пусто нынче в золочёных чертогах трижды по трижды пресветлых олимпийцев. Пусто, тихо... Но – что это?

Седой старик замер у зеркала, внимательно изучая лицо в отражающей глади – и что-то чудится ему в собственных чертах, нечто, пугающее до постыдной дрожи...

- Нет, показалось, - вздыхает старик, узнав себя. И тут же правая рука сама собой дёргается в привычном жесте – поправить несуществующую повязку на здоровом глазу – дёргается и застывает на полпути чтобы, задрожав, изменить направление движения и погладить окладистую бороду - словно пытаясь стереть, смахнуть соль седин.

- Радуйся, Тучегонитель! – нарушает одиночество хозяина и тишину сияющего чертога чей-то голос. – Как тебе новая забава?

В глазах повернувшегося на голос старика сверкают молнии, ещё одна возникает в сжимающейся в могучий кулак ладони, наполняя зал вонью палёной кожи...

- Во что ты втянул нас, Мом? – громом грохочет голос хозяина.