Проклятие Прометея. Книга четвёртая. Александр. Человек

Два удара – для тебя.

Для остальных – один удар. Для каждого, для всех.

Удар – смерть!

Один бес-смертный за другим падает под копыта моего коня… моих коней…

Бог, я знаю тебя в лицо!

Я помнил когда-то все твои имена.

Дарий. Глаза, в которых – страх. Два глаза – два страха. Чей ещё, Кодоман? У страха глаза велики – глаза великого…

Бью. Удар – смерть! Удар – жизнь…

Он даже не понял, что произошло, продолжая цепляться за рукоять своего беспомощного кинжала и за поводья огромной колесницы, достойной носить Эниалия-Арея, а то и его сурового отца…

Беги, человек-Дарий! Я сегодня – мир…

И он бежит.

От меня – по мне. От мира – по миру. Всё будет теперь по-моему!..

И вдруг…

Сердце… Там, слева… Опять!

- Парменион просит помощи, царь!

***

Время – вспять. Помнишь? Помню.

Когда старик прислал за помощью первый раз, когда гонец сказал, что персы вот-вот отобьют наш обоз…

Помнишь?

"Там Барсина", - кольнуло слева – тем, где должно быть сердце.

"Там Парменион!" – беспощадно давя рождающуюся боль, ответил сам себе.

Парменион – сердце, пусть и бьётся…

Помнишь? Помню…

Первым врываюсь в укреплённый лагерь, сшибая с ног вооружённого калеку, пытающегося заступить мне путь.

Кто я? Кто – я?

На мне мидийский наряд, подо мной – закованный в броню конь, выращенный на Нисейских полях, в руках – персидское оружие…

Врываюсь в беспомощный и беззащитный лагерь – первым, вторым… Каждым. Неудержимой конной лавиной, заставившей рассыпаться фессалийцев Пармениона.

Кто я? Кто – я?

Врываюсь в лагерь – и с удивлением, заставляющим на миг придержать коня, коней, узнаю свои палатки, с детства знакомые доспехи на редких стражниках…

"Там Барсина", - бьётся что-то слева…

Останавливаю закованного в броню скакуна у палатки – своей? Чужой? И почему конь – рыжий?.

.

- Барсина!

Сердце. Бьётся…

Врываюсь в лагерь. Первым. Каждым.

Мидийцы, армяне, скифы, всадники из Каппадокии и Парфии – увлечённые грабежом, они не сразу понимают, что я уже не они, что я врываюсь в лагерь снова – и снова первым…

Сердце – бьётся…

Саки, тапуры, келлесирийцы – каждого из них я знаю в лицо, потому что в каждом лице – я.

Я – в устремленных на меня глазах. Я – в обнажённых мечах, в спущенных с тетив могучих луков стрелах, в желающих добраться до сердца копьях.

Убиваю себя – направо и налево, без разбора, без пощады. Сердце – бьётся, рвётся в клочья о тугие прутья клетки – в обруч скрученные рёбра, что раздроблены ударом.