Проклятие Прометея. Книга четвёртая. Александр. Человек

Что ты увидел у меня в глазах, маленький бог? Почему пятишься, оскальзываясь на продолжающей гореть нефти?

- Он видел там огонь, - уверенно скажет Гефестион после того, как, вытащив божка из пламени, ты сам сбил с него сыплющие искрами языки. – Этот-то огонь его и опалил.

- Не нефть? – спросишь ты, гася костры в своих зрачках, видя, словно в зеркале, как они гаснут и в зрачках Гефестиона.

- Не нефть.

Божка-банника по имени Стефан спасли. Едва-едва успели.

И никто не вспомнил больше, с какой лёгкостью ты приказал: "Приведите мне бога!" - и с какой лёгкостью это было исполнено.

Только ты – только теперь. На пути от Экбатан к Рагам, в погоне за Дарием, умирающим в твоих снах…

Ты не спал все эти десять суток сумасшедшей погони – чтобы не увидеть снова этот сон, чтобы не убить последнего Ахеменида сновидением, которое сбудется.

Никто не вспомнил случай со Стефаном – маленьким банным божком. А если и вспомнили – то не так. И только ты – помнишь, как было.

- Приведите мне бога!

- Пустите, дяденьки!.

.

Как просто – и боги рыдают, как дети, а после хохочут, облитые нефтью, без страха сами шагают в пламя… Чтобы вспыхнуть, с тобою столкнувшись газами…

Никто не помнит, как ты приказал привести к тебе бога. Каллисфен в своих заметках называет его рабом – чтобы показать, насколько ты поднялся в своём величии над моралью человеческой и жизнью. Не гегемон союза эллинских государств, не царь македонский – восточный деспот, в шутку, из любопытства обрекающий рабов на муки.

Они все забыли, как ты приказал:

- Приведите мне бога!

Они забыли, что сами привели его к тебе.

Теперь они могут это – пленить богов. Теперь они могут всё. Только всё время забывают об этом.

Всё время…

***

В Экбатанах остался не только старик Парменион, чтобы ждать здесь приказа своего царя идти на небо – идти войной.

- Почему ты оставил Гарпала в мидийской столице? – удивляется Гефестион.

- Разве я оставил его там? – удивляюсь сам.

Оглядываюсь десятками тысяч своих глаз, рассматривая десятки тысяч своих лиц.

Гарпала действительно нет – значит, он и впрямь остался в Экбатанах. Где же ещё быть моей жадности - мне-жадности, - как ни рядом со ста восьмидесятью тысячами талантов, перевезённых в Экбатаны из Суз, Персеполя и Пасаргад?

Гарпал – моя жадность. Парменион стал мал для того, чтобы быть сердцем – и уступил эту роль городу, который я сжёг.

Гарпал – моя жадность, и он остался для этого чувства самым подходящим сосудом.