Дело огня

Ритуал надлежало провести во внутреннем святилище, окуномия, но до него требуется еще дойти и донести жертву – в паланкине, без шума. Нельзя, чтобы кто-то из бродяг повстречал процессию и разболтал о ней.

Выйдя на берег пруда, он ждал, когда вернутся четверо птенцов, посланных очистить путь.

Жаркий воздух застыл недвижно. Оспины ряски осыпали бледный лик луны. Лягушка прыгнула – луна пошла рябью. "Кири-гири" цикад висело в ночном воздухе. Он знал тысячи строк о луне, прудах, лягушках и цикадах – слишком много, чтобы сочинять еще три.

Он не нуждался в поэзии – он был ею. Был прудом и карпами, лягушками и костями утопленных детей, осокой и ряской, рощей, луной и цикадой, пьяным юным ронином на другом берегу...

Любопытства ради он вслушался в эту жизнь. Молодость, чистота помыслов, горячая жажда любви и неумение любить, и вместе с тем – недетское какое-то отчаяние, так знакомо отозвавшееся в груди... Внезапно куда-то исчезли восемьсот лет, и в лицо дохнула та ночь, весенняя ночь в горах Ёсино.

Мимолетное колебание – не отозвать ли птенца, посланного прервать эту жизнь.

Нет. Ритуал важнее. Прости, мальчик.

Ночь дрогнула. Бесшумная атака, беззлобный охотничий пыл хищного зверя, изумление и страх жертвы... Все было знакомо, все было тысячу раз, как луна, цикады и пруд...

Новой была только боль – настолько неожиданная, что в первый миг он даже не понял, кому она принадлежит. И лишь когда время вновь потекло и звон цикад ворвался в уши, он, цепенея, понял – птенца больше нет, а юный ронин на том берегу стремительно трезвеет от изумления.

– Господин, – Ато зашелестел травой. – Мы принесли ее.

– Хорошо, – он развернулся. – На том берегу молодой ронин, который только что зарубил Сиро. Подойди к нему. Заговори. Попробуй привести к святилищу. Он нужен мне.

Паланкин стоял на дорожке, ведущей к окуномия. Неприметный, простой, без знаков или рисунков, не новый и не старый – никакой. Откинув полог, он забрался внутрь.

Девочка проснулась. Вздрогнула.

– Не бойся, – прошептал он. Коснулся ее подбородка, вложив в движение как можно больше успокоительной ласки.

– Я твой новый хозяин. Как тебя зовут?

– Момоко, – пролепетала она.

Момоко, персик. Щека, поросшая нежным пушком.

– Это слишком простое имя для моей невесты. Я буду называть тебя... госпожа Мурасаки.

– Вашей... невесты? – ресницы девочки затрепетали.

– Да. Неужели ты думала, что тебя берут в мой дом простой служанкой? Дай мне руку.

Девочка с отвагой невинности вложила горячие пальчики в его ладонь.