Последний эриль

По всей стране воцарилась та же напасть, что и в захолустном, заброшенном, да к тому же, нищем крестьянском селении летом — старый урожай уже давно съели, а новый — ещё не вырос. И теперь голод грозит всем…

Но Густав Адольф оставался львом, не только исходя из монаршего герба, а и, вкладываемого в него предками, духа этого тотемного верховного зверя, соединяющего в себе и пылкий пытливый разум, и непобедимую силу, и непререкаемую властность, и неиссякаемое умение превозмогать трудности, лишения и любые неудачи — черты натуры так отличающие северян от всех других народов.

А так же дар красноречивого вразумленья и убеждения подданных в своей праведной сострадательности к любому из них — от канцлера до простого солдата-кнехта, которого король возможно никогда не видел и не увидит. Лев обязан оставаться львом всегда и везде, потому что он — лев.

А какова же была та дерзкая мечта, та идея, однажды и навсегда завладевшая шведским королём и не отпускавшая того по сию пору? Плавучий форт, корабль-город, корабль-крепость, корабль своей мощью и возможностями, заменяющий целую эскадру, корабль ценой в половину всего флота.

Вот какому свершению Густав Адольф дал жизнь, воплотив в реальность и поставив на воду под именем «Vasa», в честь своего непобедимого предка-завоевателя, освободителя Швеции от датских земельных и властных претензий — Густава I Васа, чтобы завтра предъявить своё, подобное мощи древних скандинавских богов, детище всему свету. И этот грешный вызов уже грядущим утром будет брошен прямо в лицо всем: Господу, врагам, друзьям, казне, стране, самому себе. Нет, это не было игрой, но на карту Густав Адольф поставил всё, что имел и всё, чем дорожил.

Такое решение не приходит само собой — без сомнений, терзаний духа, тяжёлого и безжалостного самосуда, поиска оправданий самому себе и немого спора с всё ещё несогласными с ним соотечественниками. Сомнения всегда будут предварять любые принятые решения до появления их результатов на глазах у всех неверящих, всех противников задуманного, и тогда судьёй отступника становится весь свет, весь окружающий мир.

Вот так и Густав Адольф мучился сомнениями и жаром внутреннего, немого спора с самим собой этой короткой летней ночью, последней ночью перед разрешением судьбы его вызова существовавшей действительности, всем мнениям и правилам, которые ещё никто до него не опроверг и не осмелился оспорить, нарушить наяву.