Ты будешь смеяться, мой князь

Через несколько таких ходок спохватились сельчане и тоже стали пожар тушить: кто из ведра, кто из половника, а кто и из ложки. Сначала одну хату залили, потом другую, и дело пошло.

Так и метался Збышек всю ночь – к реке и обратно, к реке и обратно; наполнял и опорожнял ведра, наполнял и опорожнял, – пока пожар не утих, а ноги не подкосились от усталости.

Он вспомнил себя только под утро, лежа на пожухлой траве, лежа без сил, как бревно на сплаве. С запада дул ветер: уносил остатки дыма, открывал бледные звёзды.

В голове гудело, и сквозь этот неумолчный шум будто слышался голос человеколося, который снова и снова спрашивал:

– Ты – это только ты? Или что-то еще? Что-то большее?

Опрокинутый крест

Если и был у зимы дух, то такой: лицо холодил мягкий снег, шумела ярмарка, и темным янтарем дымился крупник. Сей достославный напиток жительницы Грушиц «курили» на ягодах, меде и перце все четыре седьмицы перед Рождеством — Железную, Медную, Серебряную и Золотую — и Збышек, конечно, пробу не упустил.

Он крякнул от удовольствия, когда малиновый огонь растекся по нутру, перехватил под уздцы Булку и двинулся вокруг Рыночной площади.

Дикие Грушицы выглядели типичной помесью городов Старой Волотвы и Великого исхода Запада на Восток. Желтела солома на крышах избенок, крошились кесарийские развалины, а тут же, рядом, белели штукатуркой дома переселенцев — и деревянный каркас их выступал наружу, подобно ребрам тощей коровы. Поодаль жалась к земле квадратная волотовская церковь, а костел чужаков, затянутый в строительные леса, наоборот тянулся к небу.

Волотовское кваканье мешалось с лязгом западной речи, запахи чесночных «колдунчиков» — с ароматом колбасок, жареных на пиве и капусте. Лапти скрипели по снегу рядом с длинноносыми «пуляйн»; а простые свитки и рубки оттеняли роскошные делии с разрезными рукавами.

Збышек носом втянул малиново-пряный пар и опрокинул в себя ещё глоток.

Было хорошо-о.

В теле разливалось приятное тепло, члены оттаивали после езды по морозному шляху.

Збышек выменял последние дукаты на волотовские гроши, привязал Булку и с замиранием сердца ткнул в блестящие перники, которые выставил на прилавке старичок-переселенец.

Перник назывался не то «бухен», не то «кухен» и так дивно, так сладко запах, что рот наполнился слюной, а утроба сжалась и заурчала хуже голодной кошки.

— Ничего, дружок, — Збышек похлопал себя по животу. — Праздник продолжается.