Ты будешь смеяться, мой князь

— Да молчите уж, пани. Кожа да кости.

У обрыва он положил ее на снег и, не говоря более ни слова, зашагал обратно в Грушицы.

Там Антось, еще бледный и слабый, уже садился для обеда. Молитвами ли Схоластики или иным чудом, но к концу седьмицы бедолага встал со скамьи, а к Золотой неделе взялся за простую работу.

Збышека снова заковали в кандалы и снова вечерами отводили на конюшню, где цепь крепили к железному кольцу, вбитому в стену. Каторгой это не было и не было тюрьмой — его не секли и не били, и не ограждали в походах по городу, а солому, на которую Збышек вечерами колодой валился от усталости, и вовсе давали чистую, сухую.

Кормили переселенцы без изысков, зато от пуза: утром Збышек запивал молоком краюху овсяного хлеба с маслом; днем перебивался сухарями, вечером выбирал до остатка миску ячменной каши, что каменотесы величали «мюсляйн».

Иногда Збышеку даже нравилось, как его руками изгибаются над деревянными кружалами крутобокие своды костела, как двумя рядами базальтовых камней лицуются стены с ядром из раствора, бревен и строительного лома; как выкладывается слоями пол — крупный камень, средний, штукатурка — чтобы мастер Витус из Шкловны положил там свою знаменитую мозаику из терракотовых, желтых и белых маков, из черных и синих птиц.

И все же — неволя.

Кандалы.

Збышек и не думал бы уйти, кабы не они, кабы не копный суд из пяти Грушицких панов и одного надменного шляхтича из Восточного воеводства. Збышеку и так бы отработал — благо каждый Божий день ел себя поедом и за хмель до беспамятства, за разбитый витраж да выбитые зубья корчмаря — верно, за дело выбитые, но все же, все же…

Но кандалов никто не снимал, и ничего в жизни Збышека после случая с Антосем не изменилось.

Каждый день Збышек разбирал на камни кесарийские руины. Каждый день носил он брусы и месил раствор. Крепил настилы, лестницы, вбивал стойки, сводил леса. К вечеру жилы деревенели, спина ныла, а разум заволакивало туманом. Збышеку хватало сил только добраться до конюшни, где вновь крепили к кольцу его кандалы, влить в себя наваристый жур с грибцами и пасть в облако сена.

Повелевал Збышеком сам Красный Симон. Мастер вообще все делал лично: проверял отвесом, правилом и наугольником кладку, чертил схемы, обходил стройку. Когда каменотёсы хотели с ним поговорить, он мягко отвечал «потом», но Збышек видел, что «потом» никогда не наступит: Красный Симон был из тех, кто слушает не других, а правду внутри себя.