Дутар без струн

Ты не такой, как твой друг, я это сразу заметила. Мне есть, что сказать тебе. Сангали оглянулся вокруг. Все было тихо и только слабеющий ветер, насвистывая шелестел с бархана сухой колючкой. Непонятно с чего завыла сука приблудившаяся к каравану. Она сидела у дышла арбы, задрав морду к полной Луне. Спящий рядом верблюд, недовольно поднял голову и фыркнул. Собака замолкла, но только верблюд опустил голову, вновь завыла. Из-за угла кибитки появился змеелов. Он поднял с песка сухой корень колючки и бросил в собаку.

– Заткнись, шакалы вой подымут! Сука, словно поняв слова Холика, выть перестала, но с бархана уже начали свою песнь волки пустыни. – На смерть мою воет. – тихо сказала старуха. – Развяжи мне руки, все одно мне уже не подняться, ног не чувствую. Похоже отнялись. Змеелов недобро глянул на нее и поставив кувшин на широкую скамью у входа, откинув грязный полог заменявший дверь, вошел в кибитку. Укутавшись в бабкины юбки и прижав к груди лепешку, ребенок тихо уснул. – Только ты, ...это, ну… – промямлил Сангали. Склонившись за столбом, он стал скидывать путы. – За тело привяжи, раз боишься. Только не сильно мотай, мне так хоть сидеть можно будет, да и дышать легче. Караванщик выполнил и это. – Мое проклятье убьет того, на кого направлено. Пока есть время, уходи от друга. Помрешь с ним. Сангали задумавшись перебирал узел веревки. Он слушал цыганку, а нарастающий ком в груди, не давал дышать полной грудью. Старуха шмыгнула носом и заплакала. – Уходи, слышишь? – Это еще почему? – выдавил караванщик и тревожно обернулся на вновь завывшую суку. Вторя ей, заныла поясница и юноша от боли, скривил лицо. – Не верю я тебе. – Тот камень, что у меня забрал твой друг – проклят. Запомни это и не вздумай к нему прикасаться. Зря я его выкопала себе на смерть. Ведь знала, чем все закончится. Лучше, уже никому не будет. Старуха тяжело вздохнула и посмотрела вверх на ночное небо. – Подвинься ближе и повернись ко мне спиною. Да не бойся меня, худого не будет. – Я и не боюсь! Караванщик сел ближе к старухе и повернулся к ней спиною. Та подняла руку и положила ее на поясницу. Пробормотав непонятные слова, она опустила руку на песок. – Ты облегчил мои страдания, а я – твои.