Сказ о Светлом Ирии, молодильном яблочке и гнусных ворах

Что за оружие наносит такие увечья? Кликну дочерей принесть целебное снадобье ведуньи Журавы. За тем рецептом из далёких сёл приезжают, в ноги кидаются. Мы делимся, не жалко.

— Не надо, то пустое. — Воин, не торопясь, берёт ложку, подвигает миску. — Благодарю. — Это мне. Далее Баяну: — Полгода неволи осталось. Весной заново жизнь начнётся.

Голос наваристый, как славная похлёбка; крепкий, как отменная брага. Таким только дружиной командовать.

— Как дела у жителя лучшего мира? — Вот надоедливый Баян! Не даёт гостю продыху.

— Ёршик к лесавкам подался. Говорит: порядка нет у маленького народа. Знамо, что привлекло: на цветах живут и крылья как у бабочек.

Нахальник заходится в смехе:

— Появятся на Руси беспутный народец — мохнатый, крылатый. Станет из травы глядеть, путников за пятки хватать.

Воин с бездельником за беседой три кувшина вина уговорили. Свечи им два раза менял. Уехали одни торговые люди, другие сели ужинать. Наблюдаю: Баян — дурень, да не совсем.

Со знатным воином на равных. Видать, в странствиях своих гусельник знался не только со всяким сбродом, ему под стать, но и с приличным людом.

Тут Баян гусли на колени пристроил, пробежал перебором. Зазвенели струны переливчато. В харчевне будто бы свечей прибавилось и стены раздвинулись.

Замолкли торговые люди. Разговор оборвали, обернулись. Старший купец с ложкой у рта замер.

Льётся песня, поёт Баян.

В харчевне вдруг подул ветер, окатило брызгами море. Расцвёл посреди столов светел сад.

Вытянулись деревья чудесные, на ветвях плоды невиданные; и благоухание разнеслось чудное.

Живёт в саду девица-душа красная

Душа красная, а перья в золоте.

Ай да, перья золотые все.

Прекрасна Гамаюн-птица: лик у нее женский, тело же птичье, а голос сладкий, как сама любовь.

Пролетела стрелой огненной и исчезла.

Как песня смолкла, будто воздух закончился. Нет ни волшебного сада, ни золотой девы-птицы. Свечерело, в окошке темно, тени свечей по стенам пляшут.

Торговые гости к мискам обернулись, молча стучат ложками.

Я же пол-кувшина мимо чарки пролил. Экий неловкий!

Стол протер, смотрю: Баян сидит в одиночестве, гусли обнял. Куда воин делся? Не бывало такого, чтоб мимо меня человек прошёл незамеченным. Видать, я задумался крепко.

— Баян! — Подхожу к столу. Возле пустой миски монетка блестит серебром. — Гость где?

— Тень? Думаю, уже так далеко, что коню три три дня и три ночи скакать.