Древние и новейшие методы политического сыска

А Базилевич с Иваницким ещё долго сидели в заплёванной подворотне с обшарпанными стенами, под корявой надписью: «Чемодан — мост — Нева!», — где их и задержал обычный городовой. Его привлекли пьяные выкрики, которые он поначалу принял за лающую речь фишманов. — Как низко Вы пали! — осуждал Заварзина Петерс. — Это же противозаконно! Могли пострадать люди! Такого не то что в Европе, даже в Тамбове не бывает! *** Холодным мартовским утром поседевший от неудач Заварзин пил чай с агентом Базилевичем в своей квартире на Васильевском острове.

— Там будут все, — говорил Базилевич. — Свердлов, Радомысльский, Бронштейн, Ульянов, Дзержинский, Розенфельд, Джугашвили… Но мне туда никак не пройти! И он, сокрушённо вздохнув, скушал лимонную дольку. — На Обводном канале, говоришь? — глаза жандарма нехорошо загорелись. — Ах, Павел Павлович, да даже если Вы их там всех арестуете, Вы же опять ничего не докажете! Заварзин загадочно промолчал. Тем же вечером он поехал на Гороховую и, взяв с собой десять дюжих молодцев, поспешил к дому, где происходила революционная сходка. Набережная Обводного канала была пуста. Мокрый снег, гонимый ветром, налипал на чугунные ограждения, фонари, лица притаившихся в засаде жандармов. От маслянистых вод канала, которые замерзали только в самый лютый мороз, поднималась зловонная дымка. Было уже далеко за полночь, когда прямо из парадной жилого дома, ничего не опасаясь, вышла благодушная компания из семи человек. Они не спешили расходиться, обменивались рукопожатиями и малопонятными со стороны шутками, когда к ним решительно зашагали суровые молодчики в шинелях… — В чём дело, господа? — успел спросить Дзержинский, прежде чем раздался громкий хруст от удара в морду. За этим последовало: пыхтение борющихся тел, ругань, хлюпанье мартовского снега, спорадические выстрелы из револьверов… Раз за разом крики сменялись плеском и хищным щёлканьем челюстей в Обводном канале. Первый, второй, третий, четвёртый, пятый, шестой… седьмой. Это была самая блестящая операция царской охранки. Но, хотя революционная деятельность в Петербурге резко прекратилась, Павла Павловича всё равно отстранили от руководящей работы за полное несоответствие занимаемой должности. Базилевич эмигрировал в Женеву и в память обо всех этих событиях написал стихи:Je me rappelle Saint-Pétersbourg,Ma ville natale, où aujourd’huiLe poing de la gendarmerieEst devenu beaucoup plus lourd,L’Empire chtonien (que j’ai sauvé),Ses rues fétides, ses bâtiments...