Очерки истории Ларес

Больше здесь не было тех, кто говорил с ними на одном языке, кругом были варвары, дикие даже в рабстве, едва мычащие и непохожие на людей. Пять человек среди полного нечеловеческого ужаса. Они должны были быть вместе и они должны были уйти.

Истории их жизни и того, как они здесь очутились, тоже были очень разными. Статный гигант Ферг был фиванцем. Его город, однажды не покорившийся македонскому царю и оказавший сопротивление его власти в Элладе, был разрушен войсками гневного полководца.

Был разрушен – и покорился. И вслед за этим покорились все другие города. Покорились уже почти с готовностью, почти с радостью, смирив гордость ради грядущей славы. Ферг был на чужбине в те времена и не успел вернуться. Обнаружив же себя теперь без города и без дома, он счел за наиболее благородное присоединиться к тем самым, лишившим его, казалось бы, всего на свете войскам. Мстительности не было в его душе. Напротив, он готов был биться как можно более честно, как можно более храбро, чтобы заслужить славу своему народу, чтобы залечить страшную рану, которая была этому народу нанесена. Он уважал своего царя, хотя не получил от него никаких наград и ни разу не был им замечен, словно какая-то печать забвения лежала на нем. И нет, не потому, что он был фиванцем – царь ценил многих фиванцев и даже каялся не раз в том, что разрушил город. Однако именно Ферг был для него словно невидим. И все же он дрался не за то, чтобы быть увиденным. Он просто выполнял свой долг. Пока наконец не был убит в одной из битв где-то далеко на востоке. На Ларес ему удалось почти сразу присоединиться к греческому отряду и он избежал гонений, которым подверглись многие другие. К тому времени как они смогли с этим отрядом продвинуться ближе к знакомым местам, они узнали, что Александр был здесь и с радостью присоединились вновь к его войскам. И однако несчастная судьба Ферга не оставляла его и теперь. По ложному доносу он был обвинен как один из участников бунта и казнен даже раньше, чем царь успел приехать лично и разобраться, в чем было дело. Было ли это лучше или хуже, уже трудно было понять, царь едва ли стал бы разбираться, а имя несчастного все равно было уже опозорено. Однако видимо резкое щемящее чувство несправедливости заставило его мятущуюся душу возродиться еще один раз – чтобы вернуться к прежнему позору и прежним мучениям.