Бирит-нарим

Сделал то, что давно хотел сделать… Что ж…

Воспоминания мешались с жаждой, и откуда тянется тоска — как различить сейчас? Хотел услышать больше про Илку, — куда держал он путь, и кто тот человек, что прикован к нему навеки. Но знал — не время сейчас.

— Я пришел предостеречь тебя, — сказал Лабарту. — Рассказать о том, кто искал со мной встречи сегодня.

И все также глядя мимо Нур-Айи, повел речь про Эррензи. Говорил коротко и сдерживал жажду, хоть и пыталась она сбить рассказ, спутать слова. Нур-Айя слушал молча, сидел неподвижно.

— Потому лучше обходи его стороной. И всем, кого знаешь, расскажи о нем, — пусть не ведут дел с Эррензи, пусть знают, кто это. Он посмел вернуться в страну черноголовых, посмел, хотя резня была здесь из-за него, и лишь двое остались в живых — он и я…

Замолк, и стали слышны далекие звуки, — гонг на вершине зиккурата, голоса во дворе… Потом Нур-Айя кивнул и проговорил, медленно, негромко:

— Илку рассказывал, что ты побывал в дальних землях, доходил даже туда, где снег зимой выпадает на равнинах, не тает… Многое видел, но вернулся сюда, в страну меж двух рек.

Должно быть, сильна твоя любовь к этой земле, к ней прикипело твое сердце.

Лабарту вскинул голову, поймал взгляд Нур-Айи. И растерян был, не знал, что ответить, — не ждал таких слов.

— Здесь, на берегу Евфрата, я родился, — так сказал и поднялся со скамьи.

Пора было уходить, и потому простился с Нур-Айей, поспешил из храма.

Но мысль, непрошенная, не уходила, голосом жажды билась в сердце.

В этой земле я родился… но не люблю ее.

Часть четвертая. Таблицы судеб. Глава четвертая. Осада

1.

Прежде, давным-давно, когда еще человеческая кровь текла в Ишби, и человеческим было сердце, — первый месяц казался самой прекрасной порой. Странно было вспоминать это, ведь словно бы и не Ишби, а кто-то чужой, незнакомый тогда считал дни до разлива.

Но теперь вовсе не радовала душу мысль о весенних торжествах, хотелось, чтобы зима задержалась, — и не на месяц, как положено ей, а дольше.

Зимой воздух чище, а город тише. Не теснятся корабли у причала, и не мутят рассудок толпы людей и горячее солнце над головой. Зимой мысль течет спокойно, не тонет в водовороте суеты.

Да… но не этой зимой.

Ишби торопливо задвинул засов, прислонился к воротам. Сердце стучало ровно и дыхание не сбилось от быстрого бега, — но рукав рубахи был порван, и в ушах все еще звучали крики.

Это не может длиться вечно. Придет разлив — и все закончится.