Бирит-нарим

Лабарту перепрыгнул через тело Кури и ударил чужеземца. Тот отлетел к стене, мгновение стоял неподвижно, а потом сполз на землю, судорожно дернулся и больше не шевельнулся.

— Кури! — Нидинту бросилась вперед, упала на колени и снова зашлась кашлем.

Лабарту опустился рядом с ней, прикоснулся к руке раба, все еще сжимавшей меч. Но не было нужды проверять — знал, что сердце Кури уже не бьется. И лишь кровь его была еще жива — алое пятно расползалось по рубахе.

— Зачем? — спросил Лабарту, глядя в его остановившиеся глаза.

Нидинту всхлипнула. Лабарту обернулся. Там, на реке, продолжалась битва, звенели мечи, кричали раненные.

Но что мне до того?

Одним движением Лабарту подхватил Нидинту на руки и вскочил.

— Не бойся, — только и сказал он и устремился прочь из гавани.

3.

Город изменился. И в чем дело — не понять сразу. Лишь потом замечаешь, что не играют на улицах дети, и женщины не ходят без сопровождения мужчин. Двери домов закрыты наглухо, либо вовсе сорваны с петель, и повсюду витает запах гари, — им пропитались даже стены и кровли.

Мой Лагаш…

Они остановились в тупике между домами, и Лабарту прислонился к стене, закрыл глаза, прислушиваясь. Нидинту прижалась к нему, будто был он ей защитником — отцом или братом, — а не демоном, пьющим кровь. Лабарту машинально перебирал ее волосы, но мысли были далеко.

Лишь одного сильного экимму я почувствовал здесь, когда плыл на Дильмун. Пошел по солнечному следу и не ошибся, нашел хозяйку города.

Теперь все изменилось. За копотью и пылью, в лабиринте теплого движения человеческих тел сияли два светоча. Один ярче другого, и какой из них — Инанна-Атума? И оба они были далеко от площади, далеко от святилища богини любви и войны.

— Кто они? — еле слышно спросила Нидинту. — Почему они всех убивают? Это те дикари, что даже рабов не берут, это правда они?

— У северных ворот, — невпопад ответил Лабарту и открыл глаза.

Нидинту взглянула на него, как на безумца, и больше не заговаривала. За всю дорогу до окраин не проронила ни слова — лишь крепче цеплялась за руку, когда Лабарту ускорял шаг, испуганно замирала, когда Лабарту вдруг останавливался и прислушивался.

На главной площади по-прежнему шла торговля — хоть и не так оживленно было, и среди рядов мелькали чужеземные воины. Но чем дальше от храма уходил путь, тем пустынней становились улицы.