Опрокинутый крест

Притихли и остальные — словно почувствовали: отшельница воспротивится, откажется, но вместо того Схоластика взмахнула рукой и показала на дверь.

— Пойдите прочь, кроме пришлого. Я буду молиться, а ты… ты расскажешь мне, что вы тут "нафундовали".

* * *

Пока Збышек расписывал отшельнице костел, пока шептала та под нос нескончаемые молитвы, волотовчанин умирал. Кожа его исходила потом, смывая кровь и грязь; скрипели зубы, хрустели переломанные кости, и воздух сипел в перебитой груди.

Но, едва за окнами из слюды вновь разыгралась метель, Антось затих и забылся спокойным сном. Схоластика резко замолчала и попросила Збышека стакан воды. Тот наполнил кувшин и хотел, было, отдать свой жур, но монахиня отказалась:

— Тело надо умерщвлять, а не задабривать. Отведешь утром обратно, и на том покончим. Тело надо

Дорога к пещере далась отшельнице куда тяжелее.

Ноги ее заплетались, плечи округлились, голова поникла. Повсюду высились сугробы в человечий рост, тусклый свет едва просеивался из-под тяжелых туч. Схоластика часто останавливалась и будто высматривала что-то незримое под собой.

Когда у водовода она упала, Збышек чертыхнулся, подхватил невесомое тельце на руки и понес.

— Поставь, — прошептала отшельница неуверенно.

— Да молчите уж, пани. Кожа да кости.

У обрыва он положил ее на снег и, не говоря более ни слова, зашагал обратно в Грушицы.

Там Антось, еще бледный и слабый, уже садился для обеда. Молитвами ли Схоластики или иным чудом, но к концу седьмицы бедолага встал со скамьи, а к Золотой неделе взялся за простую работу.

Збышека снова заковали в кандалы и снова вечерами отводили на конюшню, где цепь крепили к железному кольцу, вбитому в стену. Каторгой это не было и не было тюрьмой — его не секли и не били, и не ограждали в походах по городу, а солому, на которую Збышек вечерами колодой валился от усталости, и вовсе давали чистую, сухую.

Кормили переселенцы без изысков, зато от пуза: утром Збышек запивал молоком краюху овсяного хлеба с маслом; днем перебивался сухарями, вечером выбирал до остатка миску ячменной каши, что каменотесы величали «мюсляйн».