Драконов жребий

Она так тоскует, и слезы ее – ледяные ледышки.

– А я почему-то не плачу, – сказала она. – И домой не хочу. Я хочу, чтоб архангел вернулся. Он не помнит меня… он, наверно, был прав – я ему не приснилась. Но тогда – почему он привиделся мне?

Дверь со скрипом открылась. За дверью была круглолицая девочка в шелковом платье. Она помахала рукою Марице.

– Привет! Я – Иляна. Отец мне сказал, чтобы я с тобой подружилась, – она важно нахмурила лобик. – Ты знаешь, кто он? Он тут самый главный. Он молдавский правитель.

Что он сказал, нужно тотчас же сделать, – она протянула Марице плетеную куклу. – Вот. Мы будем с тобою играть. Чтобы ты не скучала.

– Я совсем не скучаю, – пожала плечами Марица, – просто… Я ждала не тебя. Я думала, что придет твой отец. Он опять мне приснился. И стынь мне напела…

– Отец очень занят, – Иляна насупилась. – Он все время воюет. С татарами, с турками… – она закатила глаза, – и с мунтянами, что в коварстве своем превосходят и турок. Так сказал мне отец, – она искоса посмотрела на Марицу.

– Значит, и я ему враг, – безнадежно вздохнула Марица. – Я ведь тоже мунтянка. Он меня ненавидит, наверно…

Иляна прикрыла ладошкою рот.

– Ой… Какую я глупость несу. Я тебя огорчила… нет, что ты, ты очень хорошая! Это отец твой дурной. Он же туркам продался. И веру свою христианскую предал. За это отец мой войной на него и пошел. И биться с ним до смерти будет! – сказала она с торжеством. – Ведь турки – все нехристи страшные. И все колдуны, как один… – прошептала она, расширяя глаза.

– Я их очень боюсь. И Нуцика, – она указала на куклу, – тоже ужасно боится. Скажи, чтоб она успокоилась!

Марица взяла куклу на руки. Прижала к груди – расписные, цветочные косы.

– Не бойся, – сказала она. – Обещаю, что турки сюда не придут. Ведь тебя охраняет архангел.

3

Сон пришел, и во сне этом – были черные тени на белом снегу, и горели костры ослепительно-красным, и серебряным – с неба светила луна. Костяной, неподвижный, сияющий лик ее звал. И Марица пошла, озираясь тревожно, меж коней и костров, по скрипучему снегу.

– Марица!

Он окликнул ее. Он был бледен, как все в этом сне, и одежды его отливали серебряно-черным.

– Отец! – ее губы расплылись в улыбке. – Ты решил мне присниться затем, что соскучился? Ты не злишься, что я захотела уйти? Моя явь хороша.

Сон подернулся волнами, сделавшись тонким и зыбким. Луна раскатилась по небу гремучими звездами. Ночь стала чернее и гуще.

– Не сержусь.