Скиталец: Живая кровь, мёртвая кровь

— Значит, правду говорят, — продолжил он, — что кровь ваша отравлена?

— Она у всех отравлена. Ваша в том числе.

Но Фома снова с ним не согласился:

— У нечисти она мёртвая, даже из ран тяжело течёт. Я их убивал, сам видел.

Морен не стал, да и не желал, спорить.

Он оценил ранение и решил, что можно оставить как есть. Проклятая кровь сделает своё дело, и уже к утру рана затянется сама собой. Куртку и плащ было куда жальче, но сейчас он не сможет их подлатать. Закончив с плечом, Морен приподнял рубаху и осмотрел бок.

Здесь, к счастью, даже кровоподтёка не нашлось — медведь лишь смял пластину, не повредив даже куртки. Одевшись обратно, Морен взглянул на притихшего командира. Он знал, что тот тоже ранен — дышал Фома тяжело, хрипло и иногда морщился при движении, но ранение своё скрывал.

— У вас сломано ребро? — спросил Морен прямо.

Фома глянул на него удивлённо, но затем улыбнулся.

— Пустяки. Само заживёт. Вы вообще никогда не спите?

— Нет, сплю. Хотел закончить с ранами. Я бы вызвался сам в караул, но сегодня мне нужно поспать — я потерял много крови.

Морен не лукавил — он чувствовал лёгкую слабость, да и по опыту знал, что если поспит и восстановит силы, рана на плече затянется куда быстрее. Командир кивнул, одобряя его решение.

— Выспитесь, как следует. Вы нам нужнее будете.

Но прежде, чем отойти ко сну, Морен ещё раз проверил Алёшу. Тот слабо, но дышал.

Фома разбудил их с первыми лучами солнца, преодолевшими горную гряду. Морен открыл глаза, едва его тронули за плечо, словно и не спал вовсе, а вот Настенька долго и сонно хлопала глазками, силясь проснуться.

Дмитрий спросил о завтраке, но все отказались — после пережитого ночью кусок в горло не лез. Только Алёша хранил тягостное молчание, до сих пор не пробудившись. Когда Фома обратил на это внимание, Настенька первая кинулась к нему.

— Лёша, — позвала она ласково и тронула его за плечо.

Тот не отозвался. Парень лежал с закрытыми глазами, побелевший, и сухие его губы казались серыми. Морен наклонился к нему, снял перчатку и дотронулся до оледеневшей шеи.

Под кожей его не билась жизнь.

— Умер, — сообщил Морен остальным.

Девочка округлила глаза, и в одно мгновение они словно бы потухли, опустели. Фома снял шапку и обескураженно покачал головой. А Дмитрий, бледный и потерянный, молвил дрогнувшим голосом:

— Похоронить бы его. Хотя бы в снег.

— Волки всё равно отроют, — Морен тяжко вздохнул. — Да и времени нет, спешить надо. К вечеру до замка Кощея доберёмся? — обратился он к Фоме.