Рыцарь и Смерть

В последнее время, они как-то излишне многозначительно на него поглядывали, а среди приглашенных в их ложу слушательниц начали явно преобладать мамы дочерей на выданье. Конечно, он прекрасно понимал, что многие видят в нем завидную партию, но… Ни одна из них не знала ни про мучительную смерть Клары, ни про преследующую его прекрасную даму в саване. Да, он учтиво раскланивался с каждой и довольно вяло поддерживал беседу на отвлеченные темы, но это было воистину великим искусством: беседовать так, чтобы дамам становилось понятно, что в этом театре его интересует только музыка.

Порой он тоже выходил из ложи: лично преподносил памятные подарки особо талантливым исполнителям (он видел в них только талант и потому не делал особой разницы между мужчинами и дамами), а однажды даже разговорился о музыке с автором одной прекрасной оперы – прославленным итальянцем Порпорой. Граф и композитор остались довольным друг другом и даже решили вести переписку.

На сей раз, обернувшись на оклик баронессы Элизабет, Христиан понял, что пропал с самого первого взгляда, а уже склоняясь к руке этой необычной девы, чувствовал, что через минуту от него останется только горстка перегоревшего праха.

Она была одета в серое платье, строгое и довольно старомодное: никаких вольностей в виде низкого выреза или расшитого лифа, никаких украшений; роскошные черные волосы, судя по всему, никогда не знавшие пудры, были подобраны в простой пучок, еле удерживаемый какими-то невзрачными шпильками. Лицо ее было тонким и суровым, как и у находящейся рядом с нею почтенной дамы в строгом черном платье, – их сходство явно говорило о том, что это дочь и мать.

Ее глаза… это было то самое темное пламя, на котором он мечтал бы сгореть дотла.

«Графиня Ванда фон Прахалиц», – это было ее имя, единственное, что он понял из обращенных к нему слов. «Ванда… – мысленно повторил Христиан, – что за волшебное редкое имя»… Между тем, он вовсе не подал виду, что вообще заметил деву и ее мать: уж слишком хорошо он помнил, как мстительна его дама с косой.

К тому же, на вид деве было не больше двадцати… Христиан в глубине души пожалел о своем возрасте, – впрочем, при всех прочих обстоятельствах это уже не имело значения.

– Красавица, правда? – Франц, откинувшись на спинку высокого стула в своем кабинете, набивал трубку. – Глядя на нее, думаешь «где мои двадцать пять», но потом вспоминаешь про ее семейку – и начинаешь думать в направлении «Боже упаси».