Восход заплутавшего солнца

— и он вытянул руку в приглашающем войти жесте.

— Признаюсь, я заинтригован вашей метаморфозой. То, чем закончилась небольшая война с маркианами(51), оказалось неожиданным. Неожиданным и тревожным для нас. При прежнем нашем свидании и сейчас…

Король удивленно глядел на мастера. Старая, неискаженная, настоящая латинская речь! Наверное, так она звучала в устах Цицерона или Катона. Слышать ее было истинным наслаждением. А еще он говорил медленно, растянуто, словно тщательно выбирая слова или вспоминая их значение.

Иногда паузы затягивались, но король не решался вмешаться в мелодичный, хоть и несколько безжизненный, как ему показалось, своеобразный монолог каноника.

Впервые король чувствовал себя пешкой в руках опытного мудрого игрока. Как же неосмотрительно было явиться сюда без совета Салах ад-Дина или хотя бы Гийома.

— Пройдемте в укрытие. Наша кожа плохо переносит воздействие солнца. И да, здесь нет нужды прятать себя. — мастер вновь взмахнул рукой, теперь в сторону большой палатки, что располагалась в центре удивительно пустого лагеря.

Не было ничего, на чем мог бы задержаться взгляд. Столы и лавки, посуда и прочие кухонные принадлежности, как и все, что призвано облегчить существование, отсутствовало.

Под защитой тени, такие же неподвижные, как и привратник, расположились остальные каноники. Словно завороженный, уставившись на их обнаженные до пояса тела, король потянул завязки и скинул накидку, ранее скрывавшую обезображенные лицо и руку.

— Quid pro quo(52). Maiestas tua. — вновь добавил мастер, а на землю полетела верхняя часть тяжелого коричневого одеяние, оказавшаяся чем–то похожим на шап.

Лицо мастера оказалось рядом, а на короля уставились бесстрастные глаза. Бесстрастные, но, тем не менее живые, чего нельзя было сказать о прочем. Кора, как есть кора! Испещренное глубокими трещинами, одна из которых пересекала глазницу, шероховатое лицо с обрамленной такими же трещинами прорезью рта.

Голова, лишенная волос и даже ушных раковин.

Недаром их сторонятся горожане. Пожалуй, храмовники на фоне каноников, рыцарей Тау, да даже его увечных братьев, возведших культ Смерти в абсолют, кажутся для всех наиболее «человечными» со своими простыми желаниями и пороками. Потому и распространяются стремительно слухи, потому и симпатии на стороне храмовых рыцарей. Все они — настоящая выставка уродств, коей место в дешевом уличном представлении.