Восход заплутавшего солнца

Так жалуется на ветер старое дерево.

— Знаем ли мы о цене? Многие, а я из их числа, более столетия не видели собственной крови. Сомневаюсь, что внутри вообще осталось что–то от некогда живого человека. Он вымаран из нас: сердце и почки, кровь, сукровица и семя. Сохраняется лишь внешнее подобие. Но с годами теряется и оно. Старшие братья утратили способность к словам, иные просто спят. Спят все время бездействия, пробуждаясь лишь на несколько дней в году. Это наша цена. Скажите, вы задумывались о его значении? — он изменил тему и Бодуэн, вздрогнув и поймав его взгляд, понял, что нервно теребит храмовое кольцо.

— Не трудитесь, знаю, что задумывались. Вы ошиблись тогда и, возможно, не свыклись с этим еще и сейчас, хотя уже коснулись вашего подлинного существа. Это не кольцо, Ваше Величество. Это, скорее, корона. Вы также плоть от Древа, как и мы, но как велика пропасть между нами. Так скажите мне, как может сетовать о цене горшечник, что назначает ее за свой товар?

— А не было такого, чтобы вы наказали невинного, чтоб ошиблись?

Мастер взглянул на короля с недоумением.

— Что вы вкладываете в это слово, maiestas tua? Разве кто–то из ныне живущих невинен пред взором божьим? Я судил многих: мужчин и женщин, стариков и даже детей. И все они уверяли меня в своей чистоте. Столь твердо звучали их голоса и земные судьи не сумели распознать лжи.

Мы же мертвы душой, она погибает в нашем теле первой — в этом весь смысл перерождения. Эмпатия — величайший недостаток любого судьи, ведь рано или поздно она дает сбой.

Неважно, что тому виной, но эти его накопившиеся ошибки когда–то приведут к непоправимым последствиям.

— Вы…

— Нет, мы лишь выполняем волю. Не спрашивайте чью. Порой она разливается колокольчиками, но иногда, как в последний раз, гремит набатом. Опередить вас, уберечь от ошибки… ведь вы пощадили бы их? Нет ничего, что может помешать сделать работу. Это хорошо, но в то же время и плохо. Нами не движет чувство справедливости, просто в какой–то момент мы знаем, что сосуд преисполнился ядом и чтобы он не выплеснулся на погибель прочим, разбиваем его.

— мастер говорил все более медленно, словно задумываясь о чем–то. Он смолк и, когда заговорил вновь, тон его был иным.

— Что до вашей просьбы, пусть она еще не высказана… Я исполню ее. Вы можете взять правосудие в свои руки, — он отвернулся, показывая, что разговор окончен. Обычное поведение каноника. Минимум слов и никакого почтения, кто бы перед ним ни стоял. Вокруг поднимались его братья.