Восход заплутавшего солнца

Оказаться в вещевом рабстве, находясь в ожидании туманной гостьи? Нет, он не заявлялся в халате на совет — лавры Калигулы или Нерона Бодуэну были не по размеру. Он только позволял себе простоту.

— Впрочем, вы ожидали не меня, а я не вас. В противном случае наши пути пересеклись бы ранее и в другом месте. Ступайте, не то я расчувствуюсь и дам вам ненужный совет. — понтифик скрылся, оставив Бодуэна наедине с Храмом.

Ему казалось, что еще там, на балконе, он спорил. Спорил с собой. Один, прежний, находился на пороге кататонии, а другой… другой, что был собраннее, мудрее, старше говорил: "Делай, что должно и оставь сомнения.

Они отравляют не меньше порошков из драгоценных камней и засушенных жил, так к чему продолжать самоистязание?" И он же победил в споре, похитил тело, отправил к Храму. Что он хотел найти здесь?

Король остановился у последней черты, не смея сделать шаг, не в силах что–то сказать. Не ощущая боли в сбитой ноге, в проколотой ладони. Почему бы не перестать и чувствовать?

"Счастливы те, что стали лицами Храма — не переживают они более ни горя, ни радости! Счастливы мертвые — им неведомы страдания.

Смерть, помнишь ли ты обо мне?"

Страж последнего часа, наблюдает ли она за ним, чувствует ли ту же близость, что и тогда, когда их души сошлись в долгом похоронном танце? Ему хотелось верить, что и у нее, прекрасной и грустной, есть душа.

Исаврианский бог не требовал хвалебных гимнов. Бодуэн никогда не молился и сейчас находился в замешательстве.

Он тянулся к каждому, кто отзовется, поможет, взяв на себя хоть часть ответственности. Но какой из языков донесет его слова? Латинский, греческий, оба франкских… изучи король арабский или любой другой — услышит ли бог? Бог, говорящий языком жизней, пишущий на Храме историю буквами мертвых лиц. И что это: Священное Писание, пометки на полях карты, предупреждающие о водящихся за ее краем чудовищах или какое–то скабрезное послание?

Исполин в окружении терний. In se(73), единственное самодостаточное воплощение силы бога.

Гнева бога. Это поистине есть Храм. Прочие лишь детские игрушки в сравнении с этой величественной твердью.

С годами он только укреплялся. Рос, словно увеличивался росток в набухавшем семени. Не в этом ли заключается предназначение? Растить в себе бога. И Древо — его беспощадный бессмертный цербер, столетиями берегущий проход. Если Храм всего лишь оболочка, то прав его создатель — к чему нужна красота личинке.